Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 116)

С базарными инспекциями Ильи была связана еще и слабая надежда на обнаружение Одигитрии.

По дороге Илья рассказал Глебу о пленных и о том, что среди них мог оказаться друг детства Сенька Дерюжные Крылья.

– Если это правда, надо его вытаскивать, – проговорил Глеб, покашливая.

Мушкетовы так и остались в своем доме, в котором до войны жили. Край дома был разрушен бомбой, но несколько квартир и квартира Мушкетовых, в том числе, уцелели. Это была квартира из больших двух комнат и кухни. Разумеется, все стены в обеих комнатах были увешаны картинами, да и в кухне на стене висели два натюрморта – с антоновскими яблоками и виноградом и бутылками.

Гостей встречал дружелюбным лаем сеттер. Из кухни шел аромат ухи. На полу был расстелен большой ковер. Посредине комнаты стоял многоугольный стол на единой основе в виде лесного пня. Углы были неравны, одни длиннее, другие короче, и это создавало тревожное ощущение чего-то неупорядоченного, многозначного. В углу деревянный скрипач с узким лицом водил смычком по струнам-корням корявой скрипки. А в другом углу возвышалась пузатая китайская ваза, но украшенная русскими красными конями с лебедиными шеями и тонкими березками.

Виталий Ильич громко сказал из соседней комнаты, что он занят, через десять минут закончит.

– Но должен же виновник натюрморта поглядеть! – возразила Наталья Михайловна.

– Хорошо, пусть зайдут.

И Глеб с Ильей, переглянувшись, вошли в другую комнату. Здесь была мастерская. Картины висели на стенах и стояли по нескольку штук прислоненными к стенам. Пахло красками и потом. У окна за мольбертом переступал с ноги на ногу Виталий Ильич с мокрым одутловатым лицом. И можно было решить, что он исполняет какой-то танец. Паркет поскрипывал. На Виталии Ильиче была серая рабочая парусиновая куртка, перепачканная застарелыми красками, и такие же просторные штаны. Глеб с Ильей боязливо приближались.

– Твой улов теперь мой, – сказал Виталий Ильич, отступая.

На небольшом картоне были написаны масляной краской две рыбины: зеленоватая щука и переливчатый сизый голубоватый голавль с ярко-красными плавниками.

– Надо еще дорабатывать, – проговорил Виталий Ильич. – Но главное схвачено. И мне пришлось спешить! Хозяйка стояла с ножом надо мной.

– Мой улов, – признал Илья, покосившись на Глеба. – И он свежее, чем утром, под Красной башней.

Виталий Ильич снисходительно покачивал головой и смотрел на натюрморт, поправляя пенсне.

– А что скажет профессионал? – спросил он у Глеба.

Глеб кашлянул, потеребил свою бороденку.

– Великолепно, Виталий Ильич… хм… гм…

Голос у него был сиплый, рваный, стариковский. А когда-то Глеб Смядынский кружил головы смоленским дивам пением под гитару.

– Но что? Что? Я же вижу, у вас есть замечания? Не стесняйтесь, Глеб.

– Капли воды с досок лучше бы убрать… хм… гм…

Виталий Ильич поднял брови:

– Да? Почему?

– Ну… они слишком оживляют. Натюрморт и должен быть мертвым по существу, без компромиссов, как у кубистов. Или у нашей… ну Любови Поповой.

– А ведь вы, Глеб, не жаловали натюрморт, по крайней мере, в пору учебы у меня, – сказал раздумчиво Виталий Ильич, вытирая тряпкой кисть.

Смядынский молчал.

– Вообще, голландцы всё же жульничали, добавляя букашек-таракашек в цветы натюрморта, – согласился Виталий Ильич. – Но вода?..

Из соседней комнаты раздался голос Натальи Михайловны:

– Товарищи живописцы и музейные хранители! К столу!

– Идите, я сейчас, – сказал Виталий Ильич.

И Глеб с Ильей пошли и заняли места за столом. Посредине стола в хрустальной вазе пестро белели и желтели крупные ромашки. В плетеной хлебнице лежал нарезанный тонко ржаной хлеб. В глубокие тарелки Наталья Михайловна разливала из кастрюли благоухающую перцем и лавровым листом уху. Виталий Ильич в светлой рубашке и темных штанах вошел в комнату, но тут же скрылся и вернулся уже с бутылкой вина.

Глеб смотрел на бутылку.

– Германское?

– Рейнское, – подтвердил Виталий Ильич. – Доктор Тюпке заказал вид с любыми башнями… И по воскресеньям присылает бутылку и кое-что съестное… Поддержка творческих сил, так сказать.

– Какие башни вы выбрали? – спросил Илья.

– Восточные, – отвечал Виталий Ильич, разливая рубиновое вино в бокалы, – Авраамиевскую и Орла. Собственно, главный там персонаж – тропинка от одной башни к другой.

– Ведь Орел – это позднее название, – заметил Илья. – Настоящее название этой башни – Веселуха.

– Да, да, – подхватила Наталья Михайловна, усаживаясь за стол. – О ней и писал свой роман Федор фон Эттингер. Но почему-то теперь так называют совсем другую башню, ту, на самом краю, возле церкви.

– Оттуда вид открывается веселее, – проговорил хрипло Глеб.

– Веселуха – это радуга. Вясёлка – на стародавнем говоре, – ответил Илья.

– По-белорусски так и будет: вясёлка – радуга, – заметил Виталий Ильич.

– Ну, как ушица? – спросила Наталья Михайловна, оглядывая всех.

– Объедение, – рвано ответил Глеб, заметно хмелевший от вина.

– А ведь он поймал четыре рыбины, – сказала Наталья Михайловна, кивая на Илью. – Но по дороге поделился с одной бабушкой и ее внучкой.

– Добрый смолянин-самаритянин, – отозвался Глеб, взглядывая исподлобья на Илью.

– И рыбы уже увеличились в числе, – проговорил Виталий Ильич.

– Ваш натюрморт тоже… вкусный, – поддержал разговор Глеб.

– Пора и вам, Глеб, вспомнить штудии у Виталия Ильича, – сказала Наталья Михайловна. – Натюрморт легче превратить в хлеб, нежели ваши, простите, ужасающие городские пейзажи.

– Но они таковы… – отозвался Глеб.

– А по-моему, – встрял Илья, – у него уже и не пейзажи, а самые настоящие натюрморты.

Глеб посмотрел на него оживленно, кивнул, трогая длинными прозрачными пальцами бокал с рубиновым вином.

– Хм, Илья, оригинальное определение, – пробормотал он.

Виталий Ильич покачал головой и промолчал.

– Увы, увы, товарищи авангардисты, жителю этого и так хватает, а недостает света, тепла, жизни, мечты, порядка, – говорила Наталья Михайловна. – Смолянин не успевает опомниться от разрушений и нашествий.

– Ну порядок-то установлен – самый лучший, – возразил Глеб. – Ведь немцы считаются гениями порядка?

– Как ни крути, но более или менее сносная жизнь налажена, – ответил Виталий Ильич, блестя лысиной. – И учет ведется жесткий. Жульничество и разгильдяйство пресекаются на корню.

– Так, может, и правильно наши предки-то действовали? – спрашивал Глеб хрипло, обводя всех хмельными глазами. – Призывали варягов, и те установили порядок. И вот снова варяги пришли.

– Порядок-то у нас был, – возразила Наталья Михайловна, глядя на него через стол сквозь парок ухи.

– Был, да какой? – проговорил Виталий Ильич.

– Какой? – переспросила жена.

– Об этом лучше спросить у Меньшагина, он в те времена вел дела разных подсудимых. И он вам ответит: царил произвол. Да мы и сами это знаем по той же чистке среди музейщиков. Вообще, – продолжал он, отпивая вина, – надо признать, что даже в тридцатые годы власть действовала, как захватчик, оккупант. Тут мне на глаза попался старый номер «Рабочего пути». – Он оглянулся на книжную полку и, кряхтя, начал вставать, но его опередил Илья.

– Я подам.

Он подошел к полке, оглянулся.

– Вон лежит свернутая газета… Да, именно. Спасибо.

Развернув старую хрупкую газету, Виталий Ильич хотел читать, но обнаружил отсутствие пенсне в кармане рубашки и, махнув рукой, передал газету Илье.

– Вот, пожалуйста, прочти статейку про колокола…