Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 115)
Илья махнул в ответ. Но обер-лейтенант поманил его.
– He, Ilja. Komm her[24].
Илья улыбнулся в ответ и постучал по часам, мол, не могу, спешу. Но обер-лейтенант возразил:
– Nein, ich sagte, komm her.
За этот год Илья научился и сам понимать эту речь. Обер-лейтенант говорил: «Нет, я сказал, иди сюда». Это уже звучало как приказ. Пожалуй, прозвучи он в устах Палена Хупеля, Илья и мог бы проигнорировать его, с этим прибалтийским немцем они почти сдружились. Но Герхардт Майнхардт… Кто его знает, что он мог предпринять после такого отказа. И Илья подошел к немцам.
Обер-лейтенант протянул руку – но не для рукопожатия, а за бамбуковой удочкой, это вовремя сообразил Илья и опустил протянутую было руку.
– Rute? – спрашивал обер-лейтенант. (То есть удочка.) – Wo sind die Fische?[25]
Илья пожалел в этот момент, что нет у него с собой мешка с уловом, показал бы им. Рыбацкую науку он хорошо постиг еще в детстве на озере Каспля и на реке с тем же именем.
В этот момент из магазина вышла Страцева в сиреневом новеньком жакете, в такой же юбке, в белых туфлях и шляпке, любезничая с долговязым капитаном. Они взглянули друг на друга. Страцева уже давно не появлялась в музее, сведя знакомство с этим капитаном. Хотя ее прежний покровитель Гузьменков тоже оказался в городе, совершив при этом немыслимый кульбит: стал переводчиком и оценщиком в отделении штаба Розенберга. Но долговязый капитан с прозрачными глазами и каким-то тоже прозрачным квадратным высоким лбом теперь прельщал Юлию больше.
– Oh, mein Gott, Илья, здравствуй! Что ты тут делаешь?
– А вы?
– Я? – Женщина на миг растерялась, оглянулась на капитана.
Тот небрежно кивнул Илье.
Остальные офицеры передавали друг другу бамбуковую удочку Ильи, переговариваясь с шутками, как будто никогда не видели удочки. Впрочем, как уловил Илья, они уже были с утра слегка под хмельком.
– Ты на рыбалку? – догадалась Страцева. – Рыбарь ты наш славный.
Илья кое-как отвечал офицерам насчет рыбалки, мол, улов уже отдал, поймал три голавля и щуку.
– Так ты уже с рыбалки? – спрашивала весело Страцева, играя карими глазками. – Слушай, гер Ольдвиг Брайнер желает лицезреть дивные наши древности и красоты. Как бы нам это устроить?
– Пусть приходит, – отвечал Илья, пытаясь забрать удочку да и уйти поскорее.
Страцева откинула кудряшки со лба и, взглянув на своего капитана, задала ему вопрос. Тот отвечал.
– Послезавтра, в десять. Gut, dass wir das geklärt haben, nun können wir…[26] – с сильным акцентом произнесла женщина, уже обращаясь к капитану со своей, как считала она, обворожительной улыбкой.
Илья наконец забрал удочку и поспешил дальше по улице Кирочной.
Он свернул к монастырю, но увидел колонну пленных уже ушедшей далеко по улице Пржевальского. Эта улица почти полностью выгорела при штурме города и последующих обстрелах и бомбежках, но дом за монастырем, в котором и жил теперь Илья, уцелел.
Он ускорил шаг и через некоторое время нагнал шаркающую колонну пленных. Теперь надо было как-то обогнать ее, высматривая смоляные волосы… Солдат-охранник, шагавший позади колонны бросил на Илью взгляд. Илья пошел быстрее вровень с последними пленными. Немец снова остро и вопросительно посмотрел на него и вдруг зычно крикнул:
– Achtung! Es geht weder vor, noch zurück![27]
И повел в сторону Ильи винтовкой. Тот остановился. На Илью оглядывались пленные и другие охранники. Колонна продолжила свое мерное движение по выгоревшей разрушенной улице. А Илья столбом стоял, не смея ни вперед идти, ни повернуть вспять, потому что тот солдат с темным усталым лицом то и дело оглядывался на него… Потом перестал.
Колонна повернула к Лопатинскому саду. Илья еще постоял и пошел назад, кляня охранника с темным лицом, кляня обер-лейтенанта, Страцеву, ее капитана и все на свете.
Он так и не мог решить: точно ли видел Сеньку Дерюжные Крылья или ему померещилось? Все-таки, скорее всего, показалось. Вряд ли может быть такое совпадение. Это же не
Одигитрию в Смоленск привез Владимир Мономах в двенадцатом веке. Эта семейная реликвия досталась отцу князя в качестве приданого дочери византийского императора Константина Мономаха. И Одигитрию Владимир Мономах даровал Смоленску. Икона много странствовала, бывала в Московском Кремле, снова отправлялась в Москву во время наполеоновского нашествия, возвращалась в Смоленск… И вот пропала.
Глеб Смядынский подозревает штаб Розенберга и Гузьменкова – мол, этот проныра и навел немцев на мысль умыкнуть реликвию. Он коммунист, обкомовский работник и циник, что ему какая-то там икона? А теперь выясняется, что и ВКП(б) ему не авторитет, и Сталина можно легко сменить Гитлером. Высмеивал Гитлера, теперь – Сталина. Неважно кого. Важен эффект. А он ощутим.
Илья пытался выведать у Палена Хупеля, не изымалась ли кем-то из людей штаба икона? Пален Хупель твердо отвечал, что нет.
Мушкетов Виталий Ильич предполагает, что Одигитрию спрятал кто-то из смолян – тайно проник во время сумятицы в собор и забрал реликвию. А что дальше? Она могла сгореть вместе с домом. Или же ее вывезли за город, в деревню, в леса…
Смядынский, услышавший эту реплику мэтра, загорелся идеей написать
Вержавск… Это название сейчас обдавало Илью каким-то жаром. В этом слове чудилось что-то невероятное, в нем была свобода или обещание свободы, любви.
59
С хромающим Глебом Смядынским они дошагали до дома Мушкетовых на улице Музейной, Музэумштрассе, а раньше была Краснознаменная. Даже в теплые летние дни Глеб носил плащ и шляпу, потому что зяб. Прохожие, русские и немцы, оглядывались на него. На его осунувшемся худом лице с темной бородкой огромно темнели глаза. Шел он, опираясь на трость, ее нашел Илья в одном из дворов. Среди руин валялись всякие предметы. Правда, сейчас смоляне уже все пособирали и, что им не нужно было, понесли на рынок на Сенной площади за Днепром. Немцам строго запрещалось посещать этот рынок, но находились и среди своих покупатели старинных дорогих предметов, икон и даже книг. Возможно, они потом предлагали это немцам в приватной обстановке. Да и немцы все-таки заглядывали на рынок. Запрещалась там и торговля спиртным, но его спокойно продавали сапожники, часовщики и прочие мастеровые, получавшие зачастую от немцев натуральную плату: шоколад, кофе, чай, коньяк, шнапс, табак. Конечно, спиртное и табак да еще соль практически были валютой. Илья, по совету Мушкетова, время от времени наведывался на Сенную, чтобы вовремя пресечь торговлю крадеными экспонатами из музеев, книгами из разоренной главной библиотеки Смоленска, а также из вскрытой библиотеки пединститута. Илья и Мушкетов с женой участвовали в этой операции вместе с преподавателями: одну из комнат библиотеки попросту замуровали, сделали кирпичную кладку, прежде до потолка набив помещение книгами. И некоторое время никто не обращал внимания на эту кладку и не искал пропавшие книги. Илья чувствовал себя каким-то египетским жрецом, замуровавшим сокровища фараонов при нашествии гиксосов.
Но объявившийся Гузьменков завернул как-то в институт и пошел коридорами, вынюхивая… Он-то и обнаружил кладку и навел туда представителей штаба Розенберга. Кладку разбили кувалдами.
А разгромленная библиотека на Большой Советской, то бишь Хауптштрассе, горела, ее растаскивали. Но потом бургомистр Меньшагин распорядился уцелевшие книги перевозить на Соборный двор, в бывшую Предтеченскую церковь. Там и были собраны уцелевшие книги из этой библиотеки и библиотеки пединститута. Меньшагин хотел открыть здесь публичную библиотеку. Но штаб Розенберга воспретил это делать и нанял несколько женщин, которые и занялись кропотливой сортировкой книг. Книги