Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 113)

В том концерте выступали артистки облдрамтеатра, пели, декламировали. Зал был полон. Среди зрителей был и Илья.

Даже балетную школу открыли. И общеобразовательную. К оркестрам, школам приписано было порядочно молодежи, не умевшей ни на чем-либо играть, ни преподавать. Такие недоросли числились и в музее, хотя в церковь Иоанна Богослова, где и находился по прежнему музей, они заглядывали крайне редко. На что, впрочем, никто из работников не сетовал. Фикция, без смущения скрепляемая подписью бургомистра Меньшагина, спасала этих молодых людей от отправки в Германию. Туда уже добровольно никто ехать не стремился. Приходили письма от тех, кто раньше уехал, горя желанием приобщиться к европейской жизни и культуре. Письма зашифрованные. Например, сообщалось, что кормежка отличная, как в тридцать втором году у хохлов: сало да хлеб и прочие разносолы. И работа – не бей лежачего и не живи там, куда Макар телят не гонял.

Меньшагин, конечно, рисковал, подмахивая такие документы. Но до сих пор ему сходило с рук. Хотя, как слышно, врагов и жалобщиков среди бывших советских у него хватало.

Но чем-то он нравился немцам, и они не спешили его менять. Несмотря на то что и среди немцев у него есть… враги, то есть недоброжелатели. Немцы, что, друзья? Нет, конечно. Все же трудно перевести их из категории врагов.

В общем, эту историю Илья хорошо знает. Она случилась еще в октябре.

Напротив музея Тенишевой, двухэтажного теремка из кирпича, выстроенного княгиней в подарок городу и переименованного в музей почему-то Крупской, располагалась «Пропаганда». Там рулил доктор Кайзер. Однажды этот начальник проявил себя большим любителем искусства: заявился вместе с какими-то офицерами и принялся продавать по грошовым ценам гравюры, вышивки, посуду, иконы, майолику, старинные книги, собранные неутомимой княгиней и подаренные Смоленску. От возражений хранительницы Калитиной этот доктор с насмешками отмахивался. На следующий день грабитель вновь бесцеремонно распахнул двери теремка. Калитина в слезах прибежала к Мушкетову. Тот поспешил уже вечером домой к бургомистру. И Меньшагин предпринял решительные действия. В результате доктору Кайзеру запретили подобное самоуправство. И при встречах с Меньшагиным и Мушкетовым тот взирал на них с ледяной тевтонской ненавистью. Но и не ограничивался этим. «Пропаганда», как говорил Меньшагин, наложила руку на типографию горуправы, в которой выходил «Смоленский Вестник», переименовала газету в «Новый путь», редактора писателя Долгоненкова оставила, но подчинила его зондерфюреру доктору Шюле, который до войны работал пресс-атташе Германского посольства в Москве.

Доктор Кайзер спровоцировал и обыск в квартире Мушкетова, а потом и Меньшагина в соответствии, впрочем, с распоряжением самого бургомистра, предписывающим всем гражданам Смоленска сдать коммунистическую литературу. Это распоряжение было дано еще в августе сорок первого года. Но осведомители донесли Кайзеру, что у самого бургомистра и у художника Мушкетова такая литература водится. И действительно, у Меньшагина ее нашли, сочинения Ленина, Маркса и Энгельса. А у Мушкетова лишь книги Горького, Маяковского, Шолохова и Твардовского. Но и их сочли коммунистическими и изъяли. А обыск у бургомистра совпал с арестом завхоза, показавшего, что Меньшагин был не только адвокатом, но и осведомителем НКВД.

Впрочем, дело против бургомистра так и не имело продолжения. А завхоза с женой расстреляли. В их доме нашли документы НКВД, взрывчатку, детские вещи, собранные горуправой и предназначавшиеся для рождественских подарков детям, но лихо продаваемые женой завхоза. Вообще этот завхоз был пройдоха и вор. При коммунистах пострадал за антисоветскую агитацию, и Меньшагин, по просьбе его жены, взялся вытащить его из лагеря и сумел это сделать: после хлопот в Верховном суде СССР сиделец был полностью оправдан… Ну и под конец решил отблагодарить своего спасителя.

«Пропаганда» еще и вставляла палки в колеса горуправе, подучивала граждан писать доносы в комендатуру и СД[21] и статьи в «Новый путь» о казнокрадстве. Алчно взирала Пропаганда и на музейные экспонаты всего Смоленска. Но тут им противодействовал Пален Хупель, друживший со штурмбанфюрером Харри Фурманом, офицером абвера. Да и за самим Паленом Хупелем стоял штаб Розенберга. Правду сказать, этот штаб имел свои виды на исторические реликвии Смоленска…

Увы, органиста среди музыкантов Смоленска Палену Хупелю сыскать так и не удалось. Да и затея с открытием костела провалилась. Из СД Меньшагину указали закрыть костел. Открытие его было противозаконно. Меньшагину дозволялось заниматься православными церквями, но не католическими. Ему предложили, впрочем, проводить в костеле православные богослужения. Бургомистр от этой идеи отказался.

Так и не удалось Илье и остальным услышать вживую музыку знаменитого Ручья Иоганна Себастьяна[22].

…А сейчас с удочкой и рыбой Илья поднялся от Днепра по улочке Красный ручей мимо Соборного холма и, выйдя на Хауптштрассе, увидел идущих с утренней воскресной службы смолян и среди них пожилых Мушкетовых.

58

Крупный лысый Виталий Ильич, больше похожий на чиновника-пенсионера, чем на живописца, величественно кивал Илье в светлой рубашке, темных штанах, сапогах, поблескивающему круглыми стеклами очков. И у самого Виталия Ильича на крупном носу оказалось пенсе после того, как о появлении из проулка Ильи ему сказала супруга. На Наталье Михайловне было дымчатое платье с неяркими розами, вишневого цвета туфли и легкий розовый платок на голове, на согнутом локте висела черная сумочка.

Они поздоровались. Виталий Ильич степенно подал молодому человеку руку.

– Вы, Ильюша, как всегда, спозаранку предаетесь этой вашей страсти, – говорила с улыбкой Наталья Михайловна.

– Рыба или молитва? – вопрошал Виталий Ильич сурово.

Илья пожимал плечами.

– Ну, Виташа, все же это что-то вроде художества, – пришла на помощь Илье женщина, прищуривая бледно-синие глаза. – Встать на заре, совершать весь этот ритуал с выбором места, с подкармливанием, встречать солнце.

– И выгодное, как я смотрю, художество, – отозвался ворчливо Виталий Ильич, кивая на небольшой холщовый мешок в руке Ильи.

И тот не утерпел и, запуская руку в мешок, принялся показывать свой улов.

Светлые серые глаза Виталия Ильича хищно поблескивали, то есть и не глаза, а стекла пенсне. И это был взгляд не едока, а художника. Вот проходившая мимо старушка в черном платке и плотной кофте, в черной юбке с тонкой какой-то прозрачной девочкой воззрилась на жирных голавлей с понятной жадностью. И так же посмотрела эта девочка в чистом застиранном и уже бесцветном платьице, в грубых темных башмаках с чужой ноги. У Ильи мелькнула мысль при взгляде на эти башмаки, что таскать их невероятно трудно, уж лучше босиком… Но, видно, бабка заставила напялить для воскресной службы.

– Доброе воскресенье, – проговорила бабка, мелко крестясь на рыбину в руках Ильи.

Подчиняясь какому-то внезапному чувству, наитию, Илья протянул ей голавля.

– Возьмите.

Бабка быстро взглянула ему в глаза, точнее – в стекла очков, мгновенье мешкала, но тут же засуетилась, полезла в карманы своей кофты, да ничего там, кроме замусоленного носового платка не нашла.

– Ах ти, мне Господи-Боже, – забормотала она, – экая проруха, во что б завернуть-то…

И тут девочка сняла выцветший когда-то синий платок и подставила его под голавля.

– Ох ти, мне! – вскричала бабка, останавливая Илью. – Только не кладите!.. Я так возьму. – Она сурово взглянула на девочку. – Мыла не напасешься с тобой.

Илья положил рыбину в протянутые сухие руки старухи.

– Одной-то, наверное, будет мало, – подал голос Виталий Ильич.

– Конечно, – отозвался Илья, уже вынимая второго голавля и отдавая его девочке.

Та взяла рыбину осторожно, но без всякой брезгливости.

– Да благодари же дяденьку! – потребовала старуха, с любопытством взглядывая прямо Илье в лицо.

– Спасибо, – проговорила девочка.

– Дай Бог здоровья, – сказала бабка.

И они пошли дальше с девочкой, на улочку Красный ручей, Ротен бах… Бах.

Мушкетовы провожали их взглядами.

– Ну, а это вам, – проговорил Илья, отдавая Наталье Михайловне мешок.

– Ой, Ильюша! – воскликнула женщина. – Прямо… прямо подарки… какие-то… – Она подбирала определение.

– …евангельские, – подсказал Виталий Ильич.

– Да, – согласилась, сияя глазами, Наталья Михайловна.

Она осторожно взяла мешок.

– Но обещайте, что к обеду придете на уху?

Илья растерялся.

– Придет, куда денется, – властно ответил за него Виталий Ильич.

– Спасибо, – отозвался Илья смущенно.

Ему всего лишь раз приходилось бывать у Мушкетова, мэтра смоленских художников, живописца древностей смоленских, его улочек, крепости, его истории. Глеб Смядынский Мушкетова боготворит. Он, кстати, тоже пребывал в оккупированном Смоленске. Будучи призванным в армию, попал в плен под Ельней и оттуда уже был пригнан в Смоленский лагерь при Нарвских казармах. Выручил его Мушкетов через Меньшагина. Теперь Смядынский большей частью сидел дома. Лагерь подорвал его и без того хлипкое здоровье, и он все хворал, на улицу если и выходил, то с тросточкой, как старичок. Он и похож был на старичка с длинным носом, тонкой шеей, морщинистым лицом, выпавшими зубами. Только глаза молодо синели порой. Глеб писал разгромленный Смоленск, но военные приметы на его картинах отсутствовали, ни солдат, ни флагов со свастикой, ни явных следов от взрывов и пожаров. Это был какой-то зачарованный злыми силами город с одинокими фигурками людей, собак, с редкими птицами. Что произошло, сразу и не скажешь, если не знать, если не быть свидетелем. И эти картины вселяли в зрителя ужас предчувствия встречи с тем, кто превратил город в полумертвые руины.