Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 111)
Почти во всех операциях участвовали и Кугучев, и Исай. Но выходили целыми из передряг. А тут просто пошли сопровождающими какого-то летчика и сгинули.
Арсений встал, постоял, озираясь, и пошел на другую сторону склона, проверить, нет ли там следов.
Отпечатки копыт он обнаружил внизу, там, где земля была сырой из-за близкого болота. И снова, как говорится, взял след. Он уводил куда-то в сторону от прежнего направления. И вдруг повел по трясине. Арсений остановился. Неужели Варяжка перешла болото? Вроде бы это было и не такое большое болото. Но окна, в которых скрылся Кугучев и его лошадь, и здесь могли быть. Арсений стоял и смотрел на болото с зелеными травами, утирая потное лицо. Поднял голову выше и в небе снова увидел того хищника. Как же ему там хорошо!..
Что было делать?..
Он решил все-таки попытать удачи и пойти по следу. Трясина под ногами покачивалась, пускала вдруг вверх струйки гнилостного нутряного духа. Арсений тыкал палкой, выломанной перед болотом. Шел, посматривая на далекую птицу, парившую в синеве, отгонял комаров и слепней. И думал о себе как о летчике, утонувшем в болоте. Отгонял эту дурацкую мысль, как слепня, но все равно думал про это… эту эпитафию, ага: «Летчику, утопнувшему в болоте».
Но след лошади просматривался уже до самого лесного берега. Значит, она перешла. Перейдет и он.
И перешел.
Сел, отдуваясь. Потом прилег на теплую, влажноватую землю, уже не обращая внимания на кровопийц, звенящих и жужжащих. Хотелось пить, и ничего больше. Достал компас. Он отклонился к западу. Все это время шел на запад. Неужели придется возвращаться? А ему-то надо двигаться на север. Аэродром там. Но как он пойдет без еды? Без воды? Да воду-то рано или поздно найдет… Где же Варяжка?
Отдохнув, он встал и направился по лесу. Здесь хотя бы было тенисто, сумрачно.
В одном месте он увидел хорошо различимый след Варяжки… Глядел на него, глядел и вдруг выругался со стоном. След-то был раздвоенный спереди! Копыто у Варяжки раздвоенное?!
– Это же лось, лось, – забормотал он.
Как и где со следа Варяжки он переключился на этот след? Лось и шел спокойно через болото на своих ходулях. Лосю никакая топь не страшна.
Среди этих болот он блуждает уже довольно долго. Далеко ушел, понял он, услышав вечерний голос кукушки. Да, обычно кукушка начинала под вечер. И солнце уже ниже…
Найти бы воду. Он прошел в молодом ельнике, продрался сквозь колючие стены и вышел к топкому месту. Может, это берег пруда или речки? Пошел дальше и уже увидел среди стволов что-то серебрящееся. Пошел быстрее, сшибая гнилушки, ломая сучья, напрямки – и вышел на берег озера.
Это было большое настоящее озеро. Над ним летали чайки.
Арсений упал на грудь и начал пить воду, тепловатую, пахнувшую тиной и рыбой. Пил жадно, долго, много. Потом стащил всю одежду и вошел в озеро, окунулся с головой. Его качало в воде как пьяного. Струйки воды сбегали по лицу. Он ощупывал перебитый нос, шрам над бровями, отдувался.
Надо отыскать на карте это озеро и определить, где именно он находится.
Но когда он вылез из воды и натянул одежду, на него навалилась такая усталость, что, позабыв о карте, он едва наломал еловых лап, лег и тут же отключился. И ни комары, ни слепни не могли его разбудить. Впрочем, слепни вскоре, как обычно вечером, пропали. И лишь комары ныли и звенели. Да поблизости кукукала кукушка – будто гулко била в колокол.
56
Под утро Арсений очнулся от холода. Промозглый туман наползал с озера. Арсений пошарил в карманах. Спички ему дал Дон Педро Гвоздивцев, а еще сложенный кусок газеты, нож и самосад. И Арсений достал газету, оторвал полоску, насыпал на нее самосада, послюнил краешек газетного обрывка, свернул цигарку, чиркнул спичкой и закурил. Он не курил, а пожирал сладковато-горький дым, так глубоко затягивался, что голова начала кружиться. Как можно вообще не курить на войне? А Самоедов, например, не курит. Табачок дарит мгновения услады… может, и последней услады. Даже если нет никакого боя, никакой бомбежки или артобстрела, пуля на войне может прилететь неизвестно откуда и от кого, действительно дура. Пуля-дура шарит на войне во всех направлениях. Максимов, лейтенант, только прибыл в полк, лег на кровать… лежал, лежал – бах! Постель в крови, у Максимова лицо белое, как подушка. Прострелил ногу. Так, случайно, пистолет все вертел. Салазьев ему самострела шил. Но Арсений ручался почему-то за летёху, по душе он ему пришелся. И он просил кэпа, начальника штаба Самсонова, дать Максимову шанс. И те в конце концов согласились, Максимов Генка был вырван из лап Салазьева.
…Да улетел к немцу. Просто смылся во время выполнения очередного задания по сопровождению штурмовиков. Тоже была низкая облачность. И когда зенитки стали долбить, он взял выше и исчез навсегда. Сперва думали, что его подбили, что он погиб, был взят в плен… Но вскоре пришли разведданные: лейтенант Максимов Геннадий сел на аэродроме противника.
И Салазьев уже затеял дело против Арсения. Кто же ручался? Но тут, правда, за Жарковского встала вся эскадрилья. И Салазьев снова разжал щупальца… Черт его знает, что за мужик такой. То ли дух у него какой-то порченый, кривой, то ли и вправду всюду мерещится измена…
А например, насчет Максимова Арсений так до конца и не уверился, ну, что он намеренно все это осуществил. Мог ведь и заблудиться и принять чужой аэродром за свой… Хотя, конечно, на подлете и увидеть должен был «мессера» да «юнкерсы».
Увидел, да было поздно?
…И все-таки суровость здесь нужна. И жестокость оправдана. Война не терпит послаблений. Чуть дал слабину, а уже все, переиграть никто не даст, и летят в тартарары эшелоны, самолеты, батальоны, летят, как в прорву невиданную.
Но, говорят, позади пехоты сытые и здоровые ребята с пулеметами сидят – заградотряды. Вот это уже, наверное, излишняя жестокость.
Арсений размышлял, сдвинув брови, чувствуя, как собрался в складки рубец –
И, гася окурок и бережно ссыпая остатки самосада в кисет, что ему сшила из парашютного шелка Нинушка – в благодарность за парашют, из которого она крутила бинты целыми днями, – Арсений все же решил, что нет, суровость не излишняя. У немца тоже есть полевая жандармерия, отлавливает и расстреливает дезертиров.
Не все могут умирать. Пожалуй, это и есть искусство. Научиться ему очень трудно, труднее, чем любому другому.
Арсений колебался: разводить ли ему костерок, чтобы согреться, или не стоит. Над озером медленно колыхался туман, столь густой, что, конечно, никакого огня с противоположного берега не разглядишь. И он все-таки наломал мелких еловых веточек и веток покрупнее и запалил огонь. Сперва его испугал дым, но еловые ветки тем и хороши, что дав сразу дым, потом горят почти чисто. И он уже без опаски жег костерок и тянул к нему руки, поворачивался спиной. Согревшись, залил костер водой, сам напился и пошел берегом. На карте в этих местах было не одно озеро, и с ходу он не сумел определить, на какое именно вышел. Пусть рассеется туман. Может, удастся подняться на возвышенность и ясно увидеть очертания озера. Берег изгибался, вел его вправо, на восток. Арсений перепрыгивал рытвины, похожие на ходы, наверное, это были подходы бобров к воде. Поваленные ими огромные осины то и дело попадались на берегу. Будь у него топор, срубил бы плот…
В заливчике туман клубился и медленно поднимался. И вдруг эти клубы по-настоящему ожили, оплотнились: в воде плыли какие-то существа. Арсений замер, взявшись за автомат.
И в белых тугих клубах закраснели полоски и зачернели пятна. И ближе к берегу выплыли большие птицы, слепленные из белого тумана. Арсений отнял руки от холодного влажного автомата.
В заливчике плавали два лебедя. Потом появился еще один. Арсений стоял, не шевелясь, и смотрел.
Они окунали головы на длинных шеях в воду, что-то выискивая, потом в воздухе мелькали красные клювы и черные надклювья. Туман снова скрывал их.
А где-то уже всходило солнце. Вскоре в туман как будто потекло коровье масло, он желтовато окрашивался, теплел на глазах. И вдруг раздались гортанные кличи: «Ганг-ко! Ганг-ко-о!» Это кричали лебеди. Крики немного напоминали и журавлиные, и гусиные, но были звонче, сильнее.
Туман вставал башенками, мостами, деревами, и все тут же рушилось, плющилось, вздымалось бесформенными волнами.
И Арсений думал о Вержавске. Не к такому ли городу они и держали путь с Евграфом Васильевичем Изуметновым, а потом втроем…
Но, возможно, именно тут стоял другой древний город – Лучин, о котором рассказывал шкраб. Ведь как раз в этих местах и довелось ему оказаться.
На озере иногда раздавались тугие удары, рыба играла. Арсений уже различал круги на воде. Видны были и медленно восходящие среди зеленых плотных листьев, лежавших блюдцами на воде, белые головки кувшинок.
Туман уходил быстрее, солнцем были озарены макушки сосен и елей. Птицы в лесу пели сильнее.
Воздух теплел. Звенели комары.
И туман скукоживался, отступал в заливчики, в тень, исчезал. А головки кувшинок начинали медленно раскрываться навстречу лучам солнца.
И он снова увидел белых птиц, двух, трех, четырех… Они плавали, словно отдаленные, увиденные в бинокль какие-то фрегаты или ладьи с выточенными изящно шеями и головами. И вокруг раскрывали свои лепестки кувшинки, похожие на… яичницу.