Герберт Уэллс – Чудеса магии (страница 24)

Тем временем надвигалась ночь. Я это заметил по тому, как быстро затихали calli[5] и campi[6], по которым я проходил. Когда-то такое одиночество нравилось мне больше всего. Я наслаждался в нем тем, что называют весьма удачно «венецианской таинственностью»: быстрыми шагами прохожего, звуком скользящей гондолы, стуком каблуков по плитам, всплеском весла по воде, голосом, песней, тишиной, еще освещенными окнами темных фасадов, — но в этот раз ночная Венеция, которую я так любил, произвела на меня впечатление, которое мне было трудно себе уяснить.

Безусловно, это не был страх. Я достаточно долго жил в Венеции и достаточно освоился с венецианскими нравами, чтобы знать, что прохожий здесь пользуется полнейшей безопасностью. Обязанности vigili, — так именуют здесь полицейских, — довольно несложны. Роль их сводится к тому, чтобы задержать нескольких пьяниц, пылких любителей vini nostrani[7] и изловить изредка нескольких воров. Если не считать этих маловажных проступков, венецианцы — люди мирные, и можно блуждать как днем, так и ночью, в самых отдаленных кварталах, не боясь опасных встреч. Единственный риск — это возможность заблудиться и забраться в тупик. Впрочем, и эта неприятность в значительной мере предотвращена прекрасной системой уличного освещения, которая, сохраняя городу живописную полутьму, оказывается вполне достаточной для прохожих.

Таким образом, страх ни в какой степени не примешивался к беспокойству, истинная причина которого оставалась для меня загадочной и которое сменило мало-помалу то удовольствие, с каким я вышел на звонкие плиты calli. Было ли это вызвано неустойчивым состоянием моего здоровья, или сказывались еще свежие последствия неудачи с Каза Триджани? Как бы там ни было, но меня мало-помалу охватывала не поддающаяся определению тревога, — нечто в роде смятения, какое бывает, когда входишь в атмосферу, насыщенную неожиданностями. Эта тайная тревога скоро стала столь тягостной, что я принужден был ускорить шаги, и я испытал истинное облегчение, когда после ряда поворотов, сделанных мною совершенно вслепую, случай, или вернее инстинкт, вывел меня прямо к огням площади Сан-Марко. Вид ее сразу рассеял мою тревогу, и, замедлив шаги, я прошел на Пьяцетту, которая открывалась, почти безлюдная, под небом, мраморным от густых облаков, в щели которых просвечивали звезды.

Было уже совсем поздно, и прохожие были редки под сводами Прокураций. Я всегда любил Венецию в этот час, когда знаменитые галереи простирают перед закрытыми магазинами свои длинные пустые коридоры, вымощенные блестящими плитами. Сколько раз, выйдя из кафе Флориан, я блуждал здесь! Но в этот вечер, усталый от долгой прогулки, я не стремился к роли одинокого перипатетика. С другой стороны, у меня не было большого желания возвращаться в отель. Я направился в кафе Флориан. Открытое всю ночь, оно давало приют запоздалым прохожим и предлагало им в качестве убежища свои расписанные залы с бархатными диванами.

Как известно, кафе Флориан состоит из нескольких смежных маленьких комнат, по-разному обставленных и похожих на гостиные. К одной из них я чувствую особенное пристрастие. Стены ее украшены зеркалами и фресковой живописью, защищенной стеклом от табачного дыма и порчи. На фресках изображены представители разных народов в их костюмах. В особенности казались мне забавными две фигуры: турок в тюрбане и китаец с косой. Под этим китайцем, на красном бархатном диване, перед круглым мраморным столиком, доска которого вращается на одной ножке, было мое излюбленное место. Оно оказалось свободным, когда я вошел в почти пустую залу. В другом конце зала два венецианца вели беседу за стаканом воды, а в углу старик с красным носом смаковал последние капли рюмки strega[8]. Я заказал пунш-алькермес. Прежде, чем мне его подали, оба собеседника встали и вышли. Старик с красным носом приветствовал их рукой. Вскоре лакей принес заказанный мною пунш, напиток розового цвета, ароматичный и в то же время безвкусный. Я медленно сделал несколько глотков, и раздражение мое улеглось, сменившись приятным самочувствием. Положительно, я хорошо сделал, что зашел в это старое и дорогое моему сердцу кафе Флориан и сел под китайцем, там, где когда-то провел столько вечеров. Я слегка повернулся к изображению на фреске. Китаец смотрел на меня с насмешливым добродушием; он, казалось, был доволен тем, что я навестил его, прежде, чем вернуться в отель, где я решил пробыть как можно меньше времени. С утра же я примусь искать другое жилище взамен Каза Триджани. Мне припомнилось множество семейных пансионов: пансион Доменико Сан-Грегорио, пансион Чимароза на Кампо Сан-Витале и еще некоторые. Но найду ли я там тот же спокойный образ жизни, как в Каза Триджани? Быть может, мне придется страдать от докучных соседей? А почему бы не снять мне несколько комнат в каком-нибудь старом дворце? Я бы обставил их скромно и жил бы, пользуясь полной свободой. Мое пребывание будет достаточно продолжительным, чтобы оправдать хлопоты по устройству жилища. Эта мысль мне понравилась. Если случай поможет, я найду какое-нибудь живописное обиталище в одном из уединенных кварталов, где Венеция еще очаровательнее от того, что более верна себе. Быть может, там, в тишине и спокойствии, я обрету, наконец, сладость существования…

Пока я раздумывал об этом, красноносый старик исчез. Прохожие около Прокураций становились все реже и реже. Время от времени один из них останавливался на мгновение, заглядывал в кафе и удалялся, напевая или постукивая тростью по гулкому тротуару. Я смотрел на них рассеянно, когда внезапно внимание мое было привлечено высоким силуэтом, который встал перед окном, размахивая руками. Мгновенье спустя, чуть не опрокинув полой своего плаща пустой стакан, оставленный человеком с красным носом, мой приятель Тиберио Прентиналья уже сидел рядом со мной на бархатном диване и восклицал, сжимая мне руки:

— В Венеции! В Венеции! И не предупредив меня о приезде, меня, своего милого Прентиналью! В Венеции! И давно уже?

Если я называю синьора Тиберио Прентиналью своим другом, то потому, что он завладел этим именем с такой настойчивостью и уверенностью, что мне оставалось лишь подчиниться его сердечному расположению, столь решительному и деспотическому. Сказать по правде, я знал Прентиналью уже несколько лет, но это знакомство, присвоившее ему титул «друга», возникло менее по моей охоте, чем по воле этого замечательного существа. Я подчинился неизбежному, — ибо для человека, более или менее регулярно появляющегося в Венеции, знакомство с Прентинальей неотвратимо. Прентиналья ведет себя так, что избежать этого совершенно невозможно. Для него вопрос чести — чтобы ни один иностранец не ускользнул от его дружеского расположения, которое, однако, он умеет сделать весьма приятным. Другом Прентинальи становишься прежде всего потому, что он этого хочет, а затем остаешься им уже по собственному желанию. И вообще, Прентиналья — человек, без которого в Венеции обойтись немыслимо.

Тиберио Прентиналья — долговязый малый, худой и неуклюжий, истый венецианец времен Светлейшей Республики, времен Гоцци и Казановы. Он одет в просторное платье, закутан в плащ, на голове фетровая шляпа. Лицо длинное и желтое, с большим носом, господствующим над ртом, тонким и извилистым, зараз болтливым и умеющим хранить тайны, с двумя тесно посаженными глазами, бегающими и живыми. Он пользуется своим лицом как маской. Благодаря этому, он походит на тип из итальянской комедии, с выражением лица живым, хитрым и таинственным. В нем чувствуется гибкость и тонкость, и, хотя он любит прикидываться пылким собеседником, его обдуманное красноречие полно умной расчетливости. При всем том он кажется слегка неуравновешенным, чудаковатым, чуть-чуть сумасшедшим. Персонаж комедии или фантастического рассказа, он словно создан из сочетания нескольких обличий. В его характере немало черт противоречивых, но они связаны тончайшими нитями.

Прентиналья в одно и то же время суевер и безбожник, фантазер и практик. Можно было бы продолжить перечень противоположностей в его характере. В итоге, он — занимательное существо, о котором можно много спорить, но вывод будет всегда один: никто лучше его не знает Венецию в ее прошлом и настоящем, в ее искусстве и ее живописности, в ее старинных и современных нравах, в каждом ее камне, в самом неуловимом ее отблеске. Добавим еще — и со всеми ее обитателями, — ибо никто и ничто не ускользает от его внимания и любопытства. Как только вы вступили в Венецию, вы уже по праву принадлежите Прентиналье, и вам не приходится раскаиваться, так как он неистощим в средствах, всегда готов вам служить проводником и посредником, показать город и ввести в общество, руководить прогулками и устраивать желаемые встречи, а также дать сведения, в которых явится надобность. Он — живая хроника Венеции, услужливый посредник как в приобретении картины, так и в покупке зонтика. Он знает вдоль и поперек все и вся. Венецианец из венецианцев, он живет в Венеции, и живет ею в полнейшем смысле слова, притом самым честным образом. У него сто профессий и ни одной определенной. Он — исполнитель тысячи планов, остроумных или нелепых, какие могут возникнуть только в Венеции. По преимуществу он занимается продажей недвижимости, но может также служить экспертом по картинам и предметам искусства. Он устраивает дворцы для богатых иностранцев. Его операции простираются и на «твердую почву», у него есть дела в Местре, в Фузино, в Доло, в Мира, в Стра, в Падуе, в Тревизо. Это дает ему возможность жить в маленьком изящном палаццо, обставленном по венециански, где он готов продать все, что вы только у него попросите, — и тем не менее он любит свои вещи, потому что мой друг Прентиналья — человек со вкусом и знаниями. Я вспоминаю наши совместные посещения Архива и Академии, где он меня совершенно очаровал верностью и точностью своих знаний. Он сделал Городскому Музею несколько ценных приношений, одно из которых — удивительный театр марионеток, представляющий персонажей итальянской комедии и Карнавала.