Герберт Уэллс – Чудеса магии (страница 15)
Между тем, вблизи меня поднялось движение; слуги приходили из замка, зажигались свечи, люди из окрестностей, многие в деревенском одеянии, всходили по холму и скромно становились около скамей. Вскоре появилась хозяйка дома с несколькими господами и дамами, непринужденно занявшими места. Я присоединился к ним и болтал с прошлогодними знакомыми. Появились музыканты и заняли свои места; состав был довольно необыкновенный: две скрипки, виолончель, виоль д’амур, контрабас, флейта и гобой. Они тотчас же, очевидно слишком рано, заиграли увертюру Вебера. Совсем впереди, вблизи оркестра; стоял старый мужик, лысый и завернувший шею чем-то вроде темного платка. «Быть может, он был назначен судьбой, — подумал я, — вынуть потом очки, сойти с ума и броситься на сцену».
Дневной свет совершенно угас и пламя свечей слегка колебалось, так как поднялся легкий ветерок. Только теперь я опять подумал о других участниках и вспомнил, что я не видел еще никого, кроме Умпрехта, его детей и дочери лесничего. Теперь я услышал громкий голос режиссера и смех молодой графини Сайма. Все скамейки были заняты, барон сидел в одном из первых рядов и говорил с графиней. Оркестр начал играть, вышла дочь лесничего и сказала пролог, которым начиналась пьеса. Содержанием ее была судьба человека, который, охваченный внезапной тоской по приключениям и далям, покидает своих, не простившись с ними, и в течение одного дня переживает так много боли и невзгод, что замышляет вернуться, пока жена и дети не заметили еще его отсутствия; но последнее приключение на обратном пути, у самой двери его дома, кончается его убийством, и только умирая, может он передать последний привет покинутым, для которых его бегство и смерть составляют неразрешимую загадку.
Представление началось. Господа и дамы хорошо говорили свои роли; я радовался простоте передачи и не думал больше о рассказе фон-Умпрехта.
После первого действия оркестр опять заиграл, но его никто не слушал вследствие оживленного разговора на скамьях. Я сам не сидел, а стоял невидимый другими, довольно близко к сцене, на левой стороне, там, где дорога свободно опускалась к долине. Начался второй акт; ветер слегка крепчал, и колеблющееся освещение немного содействовало эффекту пьесы.
Опять исполнители исчезли в лесу, и заиграл оркестр. Мой взгляд случайно упал на флейтиста, который был в очках и гладко выбрит; но у него были длинные белые волосы, и никакой шали не было видно. Оркестр смолк, и исполнители снова вышли на сцену. Тут я заметил, что флейтист, положивший свой инструмент перед собой на пюпитр, полез в карман, вынул большую зеленую шаль и обернул ею шею. Я был удивлен в высшей степени; в следующий момент выступил господин фон-Умпрехт; я увидел как взгляд его вдруг остановился на флейтисте, как он заметил зеленую шаль и на одно мгновение запнулся; но вскоре он оправился и продолжал спокойно свою роль. Я спросил у молодого, просто одетого парня, стоявшего около меня, не знает ли он флейтиста, и узнал от него, что это учитель из Кальтерна. Представление продолжалось, близилась развязка. Двое детей бродили, как требовалось, по сцене, шум в лесу все приближался, слышны были крики и призывы; не дурно было, что ветер становился сильнее и качал ветвями; наконец, вынесли господина фон-Умпрехта, умирающего искателя приключений, на носилках. Дети бросились к ним, неподвижно стояли в стороне факельщики, жена подошла позже, чем другие, и с искаженным от страха лицом опустилась рядом с убитым; тот хочет открыть уста, пытается подняться, но, как предписано ролью, это ему не удается. Вдруг налетает странный порыв ветра, так что факелы почти гаснут; я вижу, как кто-то вскакивает в оркестре — это флейтист; к моему удивлению, он плешивый, его парик улетел; поднял руки, с развевающейся зеленой шалью бросается он на сцену. Невольно я гляжу на Умпрехта. Его взгляд застыл, как зачарованный, на флейтисте. Он хочет сказать что-то, но, очевидно, не может и падает… Еще многие думают, что все это относится к пьесе, я сам не знаю, как объяснить это вторичное падение; между тем человек пробежал мимо носилок за своим париком и исчез в лесу. Умпрехт не встает, новый порыв ветра гасит один из факелов; некоторые впереди становятся беспокойными, я слышу голос барона: «Тише, тише!» Все стихает, и ветер не движется больше; но Умпрехт лежит вытянутый, не движется, и губы его не шевелятся. Графиня Сайма вскрикивает, люди думают, что и это относится к пьесе. Но я протискиваюсь сквозь толпу, бросаюсь на сцену, слышу, как сзади меня растет беспокойство — люди подымаются, следуют за мной, носилки окружены…
— Что такое, что случилось?..
Я вырываю у одного из факельщиков факел, освещаю лицо лежащего… я трясу его, рву его жилет; между тем врач подошел ко мне, он ощупывает сердце Умпрехта, он хватает его пульс, он просит всех отойти, он шепчет барону несколько слов… Жена лежащего на носилках пробралась к нему, она вскрикивает, бросается к мужу, дети стоят, как уничтоженные, и не могут ничего понять… Никто не верит тому, что случилось, и все же один передает другому, и через минуту все кругом знают, что господин фон-Умпрехт внезапно умер на носилках, на которых его внесли… Я сам уехал в тот же вечер в долину, пораженный ужасом. В каком-то странном страхе, я не решался больше вернуться в замок. С бароном я виделся на другой день в Боцене; я рассказал ему историю Умпрехта, как он сам сообщил мне. Барон не хотел верить; я полез в бумажник и показал ему таинственный листок; он посмотрел на меня странно, даже с испугом, и вернул мне листок. Он был чист; на нем ничего не было ни написано, ни нарисовано…
Я делал попытки отыскать Марко Поло, но единственное, что я мог узнать о нем, это было то, что он три года тому назад в последний раз выступал в увеселительном заведении низкого разряда в Гамбурге. Но что всего непонятнее во всем этом непонятном, это то, что учителя, побежавшего тогда с поднятыми руками за своим париком и исчезнувшего в лесу, никто никогда более не видел, и даже труп его не был найден.
Автора вышеозначенного рассказа я не знавал лично. Он был в свое время довольно известным писателем, но почти совершенно забыт с тех пор, как около десяти лет тому назад, достигнув шестидесятилетнего возраста, умер. Все его наследие перешло без особого завещания к поименованному на этих страницах меранскому другу его молодости. От последнего, врача, с которым я во время моего пребывания в Меране прошлой зимой нередко толковал о разных темных вопросах, в особенности о духовидении, телепатии, предсказаниях, я получил эту рукопись для напечатания. Я охотно считал бы ее содержание сочиненным рассказом, если бы, как и видно из него, не присутствовал врач при конце описанного представления, который лично знал исчезнувшего учителя. Что же касается до волшебника Марко Поло, то я хорошо помню, что, будучи молодым человеком, я видел его имя напечатанным на афише в дачной местности около Вердского озера; он остался у меня в памяти, потому что как раз в это время я читал описание путешествия знаменитого мореплавателя того же имени.
ГУСТАВ МЕЙРИНК
ДЕЙСТВО СВЕРЧКОВ
— Ну? — воскликнули все разом, словно один человек, когда профессор Гоклениус вошел скорее, чем это было для него обычно, с явно расстроенным видом, — ну что же, выдали вам письма? — Находится ли Иоган Скопер на пути в Европу? — Как его дела? Присланы ли сюда собранные им коллекции? — кричали все, перебивая друг друга.
— Пока лишь это, — сказал серьезным тоном профессор и положил на стол связку писем и бутылочку, в которой находилось мертвое, беловатое насекомое величиной с жука-оленя, — китайский посланник передал мне все лично, заметив, что это прибыло сегодня кружным путем через Данию.
— Я боюсь, что у него получены плохие известия о нашем коллеге Скопере, — прошептал безбородый господин на ухо своему соседу по столу — старику ученому с волнистой львиной гривой, который, будучи, как и первый, препаратором в естественно-научном музее, сдвинул очки на лоб и с глубочайшим интересом рассматривал насекомое, находившееся в бутылочке.
Присутствующие — их было всего шестеро — все специалисты в области изучения бабочек и жуков — собрались в довольно странном помещении.
Одуряющий запах камфоры и сандалового дерева настойчиво усиливал впечатление странной мертвенности, исходившее от ежерыб, подвешенных на веревках к потолку — вытаращивших глаза, словно отсеченные головы призрачных зрителей; от грубо размалеванных белым и красным сатанинских масок диких островитян, от страусовых яиц, открытых пастей акул, зубов нарвала, искривленных обезьяньих тел и всех тысячеликих странных образов далеких стран.
На стенах, над коричневыми, источенными червями шкафами, имевшими в себе нечто монастырское, когда бледный свет вечерней зари светил на них из запущенного музейного сада сквозь окно с пузатой решеткой, висели, любовно украшенные золотыми рамками, подобно родовым портретам, выцветшие гигантски увеличенные изображения древесных клопов и медведок.
Любезно согнув руку, со смущенной улыбкой вокруг носа пуговицей и желтых, совершенно круглых стеклянных глаз, с цилиндром господина препаратора на голове, напоминая своей позой допотопного деревенского старосту, впервые в жизни снимающегося у фотографа, стоял в углу ленивец, украшенный болтающимися змеиными кожами.