Герберт Уэллс – Чудеса магии (страница 12)

Я выехал, к вечеру был в Боцене и в день представления прибыл в замок, где меня любезно приняли барон и его жена; я встретил там и других знакомых: отставного придворного артиста, графиню Сайма с дочерью, господина фон-Умпрехта с его красивой женой, а также четырнадцатилетнюю дочь лесничего, которая должна была читать пролог к моей вещи. Но после обеда ожидалось большое общество, а на вечернем представлении должны были присутствовать более ста зрителей, не только из числа личных гостей барона, но и из жителей окружающих местностей, которым сегодня, как уж то было не раз, был открыт доступ к месту представлений. Сверх того, на этот раз был приглашен маленький оркестр, состоявший из музыкантов одной боценской капеллы, и несколько любителей, которые должны были исполнить увертюру Вебера и затем музыку антракта, написанную самим бароном.

За столом было очень весело, только господин фон-Умпрехт казался мне более сдержанным, чем другие. Вначале я почти вовсе не мог его припомнить, и я заметил, что он часто взглядывал на меня, иногда доброжелательно, иногда с некоторым недоверием, но не сказал мне ни слова. Мало-помалу выражение его лица сделалось мне более знакомым, и вдруг я вспомнил, что в прошлом году он изображал в моей живой картине монаха, который сидел, опираясь на локти, за шахматной доской. Я спросил его, не ошибаюсь ли я. Он почти смутился, когда я заговорил с ним; барон ответил за него и сделал шутливое замечание о новооткрытом сценическом даровании своего племянника.

Тут господин фон-Умпрехт странно засмеялся, потом кинул на меня быстрый взгляд, как бы выражавший какой-то уговор между нами и который я никак не мог объяснить себе. Но с этого момента он опять избегал глядеть на меня.

Вскоре после обеда я ушел в свою комнату. И вот опять я стоял перед открытым окном, как часто делал это в прошлом году, и радовался красивому виду, открывавшемуся на сверкающую солнцем долину, которая, суживаясь внизу у моих ног, мало-помалу расширялась и совершенно раскрывалась вдали, чтобы принять в свое лоно город и поля.

Через некоторое время постучали. Вошел господин фон-Умпрехт, остановился в дверях и сказал с робостью:

— Прошу прощения, если я Вам помешал.

Потом он подошел ближе и продолжал:

— Но если Вы согласитесь выслушать меня в течение четверти часа, то я уверен, что Вы извините мое посещение.

Я предложил господину фон-Умпрехту сесть, но он не обратил на это внимания и продолжал оживленно:

— Я странным образом стал Вашим должником и чувствую себя обязанным отблагодарить Вас.

Так как я не мог вообразить ничего другого, кроме того, что эти слова господина фон-Умпрехта относятся к его роли и так как они казались мне чересчур вежливыми, то я попытался возразить. Но Умпрехт прервал меня тотчас же:

— Вы не можете знать, что подразумевал я в своих словах. Позвольте мне просить Вас выслушать меня.

Он сел на подоконник, заложил ногу на ногу и с явным усилием, желая казаться как можно более спокойным, начал:

— Я теперь помещик, но как Вы, может быть, знаете, я раньше был офицером. И в то время, десять лет тому назад, — десять лет тому назад в этот самый день, — со мной случилось непонятное приключение, под игом которого я жил в известной степени до сегодняшнего дня и которое сегодня, помимо Вашего ведома и содействия, подходит к развязке. Между нами какая-то демоническая связь, которую Вы, должно быть, так же мало сумеете разъяснить, как и я; но Вы должны узнать по меньшей мере о ее существовании.

Мой полк стоял тогда в глухом польском гнезде. В смысле развлечений, кроме службы, которая была не слишком утомительной, существовало только пьянство и игра. Сверх того, перед нами стояла перспектива жить здесь долгие годы, и не все из нас умели переносить эту безнадежную жизнь с достаточным самообладанием. Один из лучших моих друзей застрелился на третий месяц нашего пребывания. Другой товарищ, бывший прежде любезнейшим офицером, внезапно стал страшным пьяницей, невежливым, вспыльчивым, почти невменяемым, и у него произошла какая-то история с одним адвокатом, за которую он поплатился своей службой. Полковник моего батальона был женат и, не знаю, с основанием или без основания, так ревнив, что однажды выбросил свою жену в окошко. Невероятным образом она осталась целой и невредимой; муж умер в сумасшедшем доме. Один из наших юнкеров, до тех пор очень милый, но удивительно глупый малый, вообразил внезапно, что понимает философию, изучал Канта и Гегеля и заучивал целые отрывки из их произведений наизусть как дети букварь. Что касается меня, то я только скучал, и так ужасно, что иногда после обеда, лежа в постели, я опасался сойти с ума. Наша казарма была расположена за деревней, состоявшей не более, чем из тридцати разбросанных изб; ближайший город, в расстоянии доброго часа езды, был грязен, отвратителен, вонюч и полон жидов. По необходимости нам приходилось иногда иметь с ними дело. Содержатель гостиницы был еврей, равно как и содержатель кофейни, сапожник и т.п. Что мы вели себя крайне оскорбительно по отношению к ним, это Вам легко себе представить. Особенно мы возмутились против этого племени потому, что один князь, приписанный в чине майора к нашему полку, шутки ли ради или из симпатии, с изысканной вежливостью отвечал на поклоны евреев и сверх того явно протежировал нашему полковому врачу, который был, очевидно, еврейского происхождения. Я не стал бы Вам рассказывать этого, если бы как раз эта прихоть князя не свела меня с тем человеком, которому суждено было столь таинственным образом положить начало нашей связи. Это был шулер, сын еврея-корчмаря из соседнего польского городка. Он молодым парнем был по делам во Львове, потом в Вене и научился там карточным фокусам. Он пополнил самостоятельно свое образование, изобрел еще несколько фокусов и понемножку дошел до того, что мог странствовать и с успехом выступать на сценах кафешантанов и клубов.

Летом он всегда возвращался в свой родной город навестить родителей. Там он никогда не выступал публично, и поэтому я встретился с ним сперва на улице, где он бросился мне в глаза своей внешностью. Это был маленький, худой, безбородый человек, которому тогда было около тридцати лет, одетый со смешной вычурностью, совсем неподходящей ко времени года; он гулял в черном сюртуке и блестящем цилиндре, носил жилетки из великолепнейшего бархата; при ярком солнце он надевал темное пенсне.

Однажды нас сидело человек пятнадцать или шестнадцать после ужина в офицерском собрании за нашим длинным столом. Была душная ночь, и окна были открыты. Некоторые товарищи начали игру, другие сидели у окна и болтали, третьи пили и курили молча. Вошел дежурный унтер-офицер и доложил о прибытии фокусника. Мы сперва были несколько удивлены. Но, не ожидая дальнейшего, тот, о котором докладывали, вошел и сказал с легким жаргонным акцентом несколько вступительных слов, в которых он благодарил за сделанное ему приглашение. Он обратился при этом к князю, который подошел к нему и, конечно, только на зло нам, пожал ему руку.

Фокусник принял это как должное и заметил, что он покажет сперва несколько фокусов с картами, чтобы затем перейти к магнетизму и хиромантии. Не успел он договорить, как некоторые из офицеров, игравшие в углу в карты, заметили, что у них исчезли фигуры; но, по мановению волшебника, они влетели в открытое окно. Последующие фокусы очень заняли нас и в значительной мере превосходили все, что я видывал в этой области. Но еще более странными мне показались магнетические эксперименты, которые он произвел потом. Не без ужаса увидели мы все, как философствующий юнкер, погруженный в сон, повинуясь приказаниям волшебника, выскочил в открытое окно, влез по гладкой стене на крышу, обежал по самому краю весь четырехугольник и потом спустился во двор. Когда он стоял уже внизу все еще в состоянии сна, полковник сказал волшебнику:

— Послушайте, если бы он сломал себе шею, то уверяю Вас, Вы не вышли бы живым из казарм.

Никогда не забуду я взгляда, полного презрения, которым еврей без слов ответил на это замечание. Потом он сказал медленно:

— Прочесть ли по Вашей руке, господин полковник, когда Вы мертвый или живой покинете эту казарму?

Я не знаю, что ответил бы полковник или мы, прочие, на это дерзкое замечание, но всеобщее настроение было так приподнято, что уже никто не удивился, когда полковник протянул ему руку и, подражая его жаргону, сказал:

— Ну, прочтите.

Все это происходило во дворе, и юнкер все еще стоял сонный, расставив руки, как распятый, у стены.

Тогда волшебник схватил руку полковника и стал внимательно изучать ее линии.

— Хорошо ли ты видишь, жид? — спросил один поручик, который был уже достаточно пьян.

Спрошенный быстро обернулся и сказал серьезно:

— Мое сценическое имя — Марко Поло.

Князь положил еврею руку на плечо и сказал:

— У моего друга Марко Поло острое зрение.

— Ну, что же Вы видите? — спросил полковник вежливее.

— Должен ли я говорить? — спросил Марко Поло.

— Мы не можем Вас заставить, — сказал князь.

— Говорите, — крикнул полковник.

— Я предпочел бы молчать, — возразил Марко Поло.

Полковник громко засмеялся.

— Выкладывайте-ка, не так-то уж будет плохо, а если будет плохо, то ведь неизвестно, будет ли это правда.