Герберт Джордж Уэллс – Похищенная бацилла (страница 2)

– Вот еще! – сказал он. – Только бы удрать.

Монета мигом исчезла из его рук.

– Ладно! – сказал возница. Окошечко захлопнулось, и кнут скользнул по лоснящемуся крупу лошади. Кеб покачнулся, и анархист, привставший под окошечком, опустил руку, державшую стеклянную пробирку, на фартук кеба, чтобы сохранить равновесие. Он почувствовал, как хрупкая пробирка треснула, и отломившаяся половина ее упала со звоном на пол кеба. Он с проклятьем упал на сиденье и с отчаянием смотрел на две-три капли жидкости на фартуке.

Он вздрогнул.

«Что ж? Вероятно, я буду первой жертвой. Пусть. Во всяком случае я буду мучеником. Это чего-нибудь да стоит. Но это гнусная смерть, как-никак… Хотел бы я знать, неужели это действительно так мучительно…»

Вдруг его осенила мысль. Он начал шарить под ногами. Маленькая капля еще висела на обломанном конце трубочки. Он проглотил ее, чтобы действовать наверняка. Лучше действовать наверняка. Во всяком случае он уж не промахнется!

Затем он сообразил, что ему больше незачем спасаться от Бактериолога.

На Уэллингтон-стрит он велел извозчику остановиться и вышел из кеба. Он поскользнулся на подножке и почувствовал, что в голове у него неладно.

Быстро действующая штука – этот холерный яд.

Мановением руки он, так сказать, вычеркнул извозчика из своей жизни и стоял теперь на тротуаре, скрестив руки на груди, ожидая появления Бактериолога. В его позе было нечто трагическое. Сознание неминуемой смерти придавало ему какое-то величие. Он приветствовал своего преследователя вызывающим смехом.

– Vive l’anarchie![1] Вы опоздали, мой друг! Я выпил это. Холера на свободе.

Бактериолог, не вылезая из кеба, с любопытством уставился на него сквозь очки.

– Вы это выпили? Анархист. Ага, понимаю.

Он хотел еще что-то сказать, но сдержался.

Улыбка зазмеилась в уголке его рта. Он расстегнул фартук кеба, собираясь вылезти. Увидев его движение, анархист попрощался с ним драматическим жестом руки и направился к мосту Ватерлоо, старательно задевая своим зараженным телом как можно большее число людей. Бактериолог был так поглощен этим зрелищем, что даже не выразил удивления, когда на тротуаре появилась Минни с его шляпой, башмаками и пальто.

– Очень любезно, что ты принесла мне мои вещи, – сказал он, все еще не сводя глаз с удаляющегося анархиста. – Отчего ты не садишься в кеб? – прибавил он, не поворачивая головы.

Минни теперь окончательно убедилась, что он сошел с ума, и, на свою ответственность, приказала вознице ехать домой.

– Надеть башмаки? Конечно, милочка, – сказал он, когда кеб повернул и скрыл от его взора гордо выступающую черную фигурку, казавшуюся маленькой вдали. Затем ему вдруг пришла в голову какая-то забавная мысль, и он засмеялся. Потом заметил: «Как-никак это все-таки очень серьезно».

– Понимаешь, этот субъект оказался анархистом. Пожалуйста, не падай в обморок… Как я тогда доскажу тебе эту историю до конца? Я хотел поразить его – я не знал, что он анархист, – и показал ему культуру этого нового вида бактерий, о которой я говорил тебе, что они, по моему предположению, вызывают синие пятна у многих обезьян. Я по глупости сказал ему, что это азиатская холера. И он сбежал с этой пробиркой, чтобы отравить лондонский водопровод. Этот почтенный город мог основательно посинеть. А теперь он проглотил содержимое пробирки. Разумеется, я не могу сказать наверно, что с ним будет, но ты знаешь – котенок окрасился в синий цвет, и три щенка покрылись пятнами, а воробей стал ярко-голубым. Вся беда в том, что мне предстоят теперь снова хлопоты и расходы, чтобы приготовить новую культуру… Надеть пальто? Зачем? Ведь страшно жарко. Ах, потому, что мы можем встретить миссис Джаппер? Милочка, миссис Джаппер ведь не сквозняк. С какой стати мне надевать пальто в такой жаркий день из-за какой-то миссис… Ну, хорошо, хорошо.

В обсерватории Аву

Обсерватория Аву на острове Борнео стоит на вершине горы. К северу от нее поднимается потухший вулкан, черный ночью, на фоне безбрежной синевы неба. От небольшого круглого здания с грибовидным куполом склоны круто обрываются вниз к мрачным тайнам тропического леса. Ярдах в пятидесяти от обсерватории находится домик, где живут главный астроном и его помощник, а немного поодаль – хижины их туземных слуг.

Тэдди, начальник обсерватории, болел лихорадкой и не выходил из дому. Его помощник Вудхауз постоял немного, любуясь тропической ночью, прежде чем приступить к своей одинокой вахте. А ночь выдалась на редкость тихая. Время от времени в хижинах туземцев слышались голоса и смех или из таинственной глубины леса доносился крик какого-нибудь неведомого зверя. Словно призраки, появлялись из мрака ночные насекомые и порхали вокруг фонаря. Вудхауз, может быть, думал о том, как много неизвестного еще таится в черной чаще там, внизу, ибо для естествоиспытателя девственные леса Борнео – до сих пор страна чудес, полная удивительных загадок и едва намечающихся открытий. Желтый огонь фонаря, который он держал в руке, спорил с бесконечной гаммой цветов, от лиловато-голубого до черного, в которые был окрашен ландшафт. Лицо и руки Вудхауза были смазаны мазью, предохраняющей от укусов москитов.

Даже в наши дни, когда научились фотографировать небо, нелегко работать в обсерватории временного типа, оборудованной только телескопом и самыми примитивными приборами, ибо приходится вести наблюдения в неудобной позе и подолгу не двигаться. Вудхауз вздохнул, когда подумал о предстоящей ему утомительной ночи, потянулся и вошел в обсерваторию.

Читатель, весьма возможно, знаком с устройством обыкновенной астрономической обсерватории. Здание строится в форме цилиндра с очень легкой полукруглой крышей, которую можно вращать изнутри. В центре на каменной подставке стоит телескоп, а часовой механизм, компенсирующий вращение земного шара, позволяет не выпускать из поля зрения намеченную к наблюдению звезду. Помимо этого, у основания телескопа имеется целая система колес и винтов, с помощью которых астроном его регулирует. В подвижной крыше, разумеется, есть прорез, перемещающийся при обозрении неба вместе с объективом телескопа. Наблюдатель сидит или лежит на наклонной деревянной скамье, которую он может откатывать в любое место в зависимости от положения телескопа. Чтобы наблюдаемые звезды казались ярче, в обсерватории должно быть темно, насколько это возможно.

Когда Вудхауз вошел в круглое здание, пламя фонаря ярко разгорелось, и окружающий мрак отступил в черные тени позади огромного телескопа, а потом, когда пламя начало слабеть, снова разлился по всему помещению. Через прорез в крыше виднелась бездонная прозрачная синева неба, в которой шесть звезд сияли тропическим блеском, и их сияние роняло бледный отсвет на черную трубу телескопа. Вудхауз переместил крышу; перейдя к телескопу, он повернул сначала одно, затем другое колесо, и огромный цилиндр медленно качнулся и занял новое положение. Потом он посмотрел в искатель, маленький подсобный телескоп, еще немного сдвинул крышу, сделал кое-какие приготовления и пустил часовой механизм. Он снял куртку, потому что ночь была очень жаркой, и откатил на место неудобную скамейку, к которой был прикован на ближайшие четыре часа. Вздохнув, он покорно приступил к наблюдению над тайнами пространства.

В обсерватории стало тихо, огонь в фонаре постепенно меркнул. Далеко в лесу какой-то зверь порою рычал от страха или боли или звал свою самку, а у хижин переговаривались слуги-малайцы. Вот один из них затянул странную песню, которую время от времени подхватывали остальные. Вскоре все они, по-видимому, улеглись спать, потому что больше никаких звуков оттуда не долетало, и шепчущая тишина ночи становилась все более и более глубокой.

Мерно тикал часовой механизм. Москит назойливо гудел, исследуя все уголки помещения, и загудел еще злее, когда налетел на покрытое мазью лицо Вудхауза. Потом погас фонарь, и обсерватория погрузилась во мрак.

Телескоп медленно передвигался, и Вудхаузу пришлось изменить позу, когда сидеть стало совсем уже неудобно.

Он наблюдал за небольшой группой звезд в Млечном Пути, в одной из которых его начальник заметил или вообразил странную игру цвета. Это не входило в работу, для которой обсерватория была предназначена, и, очевидно, именно потому Вудхауз испытывал глубокий интерес. Он, должно быть, отрешился от всего земного. Все его внимание было направлено на огромный синий круг в поле телескопа – круг, усеянный, как казалось, неисчислимым множеством звезд и сверкающий в своей черной оправе. Ему чудилось, что он стал бестелесным, словно сам парил в эфире. Бесконечно далеко было бледно-красное пятнышко, за которым он наблюдал.

Вдруг звезды скрылись. На миг их заслонило что-то черное, потом они появились снова.

– Вот странно, – сказал Вудхауз. – Птица какая, что ли?

Явление повторилось, и тотчас же огромная труба качнулась, как от сильного толчка. Потом в куполе обсерватории раздался ряд громовых ударов. Звезды словно смело в сторону, когда телескоп, который не был закреплен, сдвинулся с прореза в крыше.

– Великий боже! – воскликнул Вудхауз. – Что здесь происходит?

Казалось, какое-то огромное черное тело, хлопая подобием крыльев, барахтается в прорезе. Через мгновение отверстие в крыше снова очистилось, и светлый туман Млечного Пути засиял тепло и ярко.