Гера Фотич – Остановить Демона (страница 12)
– Не стыдно тебе, алкоголик? Посмотри на себя! Сопьешься!
Тимин попытался спрятать бутылку за спину, но понял, что уже поздно, поставил её и стакан на стол. Завинтил металлической пробкой горлышко, с притворным возмущением оправдывался:
– Если до сих пор не спился, то и не сопьюсь!
С улицы послышался призывный сигнал машины.
Михаил Сергеевич подошёл к окну, выглянул наружу, обрадовался:
– Во, похоже, Георгиев приехал!
Рядом с домом на проезжей части стояли «жигули» красного цвета. Около них пожилой высокий мужчина в белой рубашке приветственно махал рукой.
…Продолжался яркий солнечный день, какой нечасто случается в Ленинградской области. Конец июня выдался на удивление тёплым, точно хотел подарить людям надежду на светлое будущее, согреть в период циничного холода продолжающихся демократических перемен, политического раздора и развала великой державы.
Красные «жигули», точно маленький революционный флажок, изо всех сил одиноко неслись по извилистому шоссе. Мимо некогда стройных посадок сосен, которые уже не вызывали былого восхищения, были завалены непроходимым буреломом. Вдоль дороги целыми плантациями чернели обожжённые пни, похожие на осьминогов, цеплялись корневищами за мелкий жёлтый песок. На обочине и стихийных парковках валялись смятые ржавые банки из-под импортного пива и водки, полиэтиленовые пакеты, комки газет и пустые бутылки.
В салоне машины звучала музыка. Итальянский двигатель работал с натугой, но продолжал выполнять свой долг, несмотря на поглощение бодяжного бензина с деревенской заправочной станции. Лишь изредка, когда карбюратор начинал захлёбываться от накопившейся чужеродной субстанции, мотор собирался с силами, возмущённо тряс кузов, с надрывом исторгал чёрный смоляной дым, издавая при этом громкие, не очень приятные звуки. Пассажиры, сидящие внутри машины, воспринимали пугающие хлопки весело, с улыбкой переглядывались.
Старенькой машине от этого было не легче, но хотя бы не так стыдно, краснеть не приходилось – цвет соответствовал.
Михаил Сергеевич сидел за водителем, похохатывая. Его лицо разрумянилось. В один из таких моментов он укоризненно обратился к приятелю:
– Георгиев, твоя машина ведёт себя не по-джентельменски – такое выдаёт в присутствии дам?! Ха-ха! От этого кожаные сиденья могут прохудиться!.. Надежда и Роман улыбнулись. Ольга Ивановна, сидевшая рядом с мужем, покачала головой, стала креститься, поджав тонкие губы. Водитель отшучивался:
– Не прорвутся, это натуральная кожа молодого итальянского дерматина! – про себя думал с досадой: – И зачем я на этой деревенской заправке полный бак залил? На дешевизну позарился, всё равно Тимин обещал оплатить! Михаил Сергеевич хохотал:
– Ха-ха, итальянского дерматина! Ольга Ивановна, наконец, не выдержала и повернулась к мужу, нахмурив брови, стала укорять:
– Тимин, перестань, нехорошо так много смеяться, примета плохая! – снова стала креститься.
– А я-то здесь при чём? – деланно удивился муж, легко дружески похлопал ладошкой по плечу впереди сидящего приятеля. – Это вопросы к Георгиеву, его лошадка производит неприличные звуки!
Надежда сидела с другого края, сочувственно улыбалась, ей хотелось поддержать весёлое общение, но как только машина подскакивала на колдобине, она тут же чувствовала неудобство, кривилась. Сиденье было старое, и на каждой выбоине тело проваливалось глубоко вниз. Самодельный пояс с карманом, где хранились доллары, давил под платьем на рёбра. И уже натёр кожу в нескольких местах, там щипало. Девушка пыталась сдвинуть пояс под одеждой, для чего привставала, делая вид, что ей всё интересно: заглядывала вперёд на рулевое управление и через лобовое стекло на дорогу. Скрытно поправляла пояс под платьем, но завязки на нём затянуты были туго, и сдвинуть его получалось только на время – до следующей встряски.
Красные «жигули» продолжали свой путь по лесному шоссе. В салоне машины играла весёлая музыка.
Роман сидел на переднем пассажирском сиденье. Он достал из кармана бумагу и развернул. Это была «форма девять» на квартиру Соколова. Снова внимательно перечитал. Документ казался ему путёвкой в счастливую жизнь – он с Надеждой станут самостоятельными. Не надо будет заискивать по утрам перед тёщей, готовящей завтрак, утихомиривать вечером страстно возбуждённую жену, ожидая, когда тёща погасит в гостиной свет. Можно будет ходить утром по всей квартире в трусах. Осталось совсем немного – купят квартиру Соколова, помогут пенсионерам перевезти туда вещи, а сами займут их жилище. Вот родители-то обрадуются. Он вспомнил, что не видел их уже лет пять и даже о свадьбе не сообщал. А как иначе – чем мог он похвастаться? Институт закончил, а работает настройщиком аппаратуры. Ни дома, ни семьи, живут втроём с тёщей в однокомнатной квартире, стыдно. Спасибо бабушке жены – теперь будет своё жильё.
Надежда старалась не думать о зудящей щиплющей боли в пояснице. Радостное светлое будущее, казалось, уже в её руках. Переедут от матери с окраины в центр Питера, Роман найдёт хорошую работу, перестанет настраивать соседям приёмники, ремонтировать телевизоры. Поступит в солидную фирму, которых в городе много. Она тоже куда-нибудь устроится, а лучше родит ребёнка. Она так любит детей – даже некоторое время трудилась нянечкой в детском саду. Такое маленькое беспомощное чудо всегда хотелось взять на руки, приласкать, прижать к себе. Как это – кормить грудью своего малыша? По телу пробежала лёгкая сладостная дрожь. Она ощутила, как неистово хочет ребёнка от любимого мужчины, вытянула вперёд руки, положила их на крепкие плечи супруга. Стала делать лёгкий массаж, с восторгом в душе касаясь жилистой обнажённой шеи. Им хорошо вместе, и думать об этом немного страшно, чтобы не сглазить. Спасибо бабушке…
Роман чувствовал пальцы жены, к сердцу подступала истома, он убрал бумагу в карман и закрыл глаза. Впитывая кожей проникающее тепло, улыбнулся. Наклонил голову вбок и прижал правую руку жены к своему плечу, а потом, чуть повернувшись, поцеловал её ладонь с тыльной стороны, едва слышно прошептал:
– Надежда… ты моя надежда… Надя поняла знакомую фразу по движению губ, счастливо улыбнулась, душа переполнилась безмерным счастьем, она подняла поцелованную ладонь, посмотрела на свою гладкую нежную кожу, в тщетной попытке увидеть следы поцелуя – неужели ничего не осталось?
Справа за окном деревья отошли вдаль, возникло цветущее поле. Освобождённый солнечный свет внезапно ударил прямо ей в лицо. Надежда сощурилась, заслоняясь рукой, раздвинула пальцы, пропуская между них лучи, наблюдая их сверкающее радужное проникновение, игру теней. По лицу девушки запрыгали солнечные зайчики.
Ольга Ивановна повернулась к девушке, видя, как та заигрывает со светом, решила всем сердцем прикоснуться к беспечной молодости, ожидая поддержки, спросила:
– Надежда, а вы любите природу – деревья, ягоды, грибы? Машину тряхнуло, и девушка снова почувствовала саднящую рану на животе, поморщилась от боли, вспомнила ненавистные поездки с матерью в лес за ягодами. Когда нельзя есть, а только складывать, наполнять банку одну, другую… ответила с резким раздражением:
– Терпеть не могу шляться по лесу! Что в этом хорошего? Я с детства боюсь этих огромных шумящих деревьев. Ещё на какого зверя нарвёшься или маньяка. Вон слышали про Чикатилу на юге? Ужас просто от этого леса берёт…
8. Возвращение оперов домой
Лесные угодья и поля Ленинградской области всегда казались безбрежными. Но почему-то земли не хватало, и пожухлые деревянные дома вдоль дороги привычно жались друг к дружке, точно постоянно опасались надвигающихся революций и катаклизмов, старались уцепиться боком хотя бы за соседа, а лучше прикрыться его спиной.
Бежевые «жигули» мчались по шоссе в сторону Питера, за рулём сидел Разгуляев, рядом – Гордеев, сзади развалился Заботкин. В салоне звучал русский шансон. Настроение было одинаково приподнятое. Преступление раскрыто, можно вернуться в город, расслабиться в выходные. И только Гордееву отдых становился пыткой, он старался о нём не думать, был готов продолжать трудиться. Степан сделал музыку в салоне тише, не отрывая взгляда от дороги, поинтересовался:
– Слушай, Заботкин, а ты случайно гипнозом не владеешь? Уж больно лихо у тебя получилось с этим угрём-богомольцем. И голос такой заунывный делал, когда парня колол – точно Кашпировский! Заботкин смутился, нехотя признался:
– Учился при Первом Меде на курсах практического гипноза и суггестии. Посылали от ГУВД, но не пригодилось. Гордеев обернулся назад, в лице отразилось восхищение:
– Ого!! Сигустии – какие слова знаешь, отставной козы барабанщик! – но неожиданно погрустнел, повернулся к Разгуляеву:
– Послушай, Степан, я пока изобличаю преступника, готов разорвать его в клочья. А когда он признаётся, начинаю сомневаться – может, я переусердствовал. Антон случайно со своим гипнозом не перестарался? Внушил парню, что он убийца, – тот и признался! Разгуляев, не отвлекаясь от дороги, покрутил головой:
– Нее… я думаю, всё в порядке. Он же не внушал про морковку, тот сам объяснил. В этот раз щука востра – взяла ерша с хвоста! И вообще я думаю, если в милицейские когти попался какой гадёныш, значит неспроста – пусть сидит. Гордеев огорчённо покачал головой: