Гера Фотич – Фабрика поломанных игрушек (страница 24)

Щербаков пошёл на кухню, ещё раз перечитал строчки и начал медленно рвать письмо на мелкие кусочки, кидать в мусорное ведро.

Утром на службе он узнал, что в кадры пришёл приказ о его переводе в областной отдел. За один день сдал дела, и предварительно договорившись с комендантом милицейского общежития, уехал в Ленинград. К матери переезжать не захотел.

Глава 14. На страже порядка

Шувалов приподнял голову от подушки. В комнате было темно. Он коснулся ладонью половины кровати, где спала жена, но там оказалось пусто. Определил на ощупь, что одеяло откинуто, а простынь совсем остыла. Шувалов подумал, что жена пошла в детскую комнату – проведать дочь. Стараясь не шуметь, поднялся с кровати и тихо пошёл по коридору. Дверь в комнату дочери была приоткрыта, но внутри никого не оказалось. Приглушённый свет электрического фонарика, оставляемого на ночь, падал на пустую детскую кроватку. В душе поднялось смятение.

Предположил, что жена с дочкой могли пойти в ванную, и уже хотел выйти. Но неожиданно услышал тихий скрип и в полумраке комнаты заметил, как едва приоткрылась дверца шкафа, изнутри что-то блеснуло. Павел взял фонарь и, осторожно ступая, на цыпочках приблизился к образовавшейся щели. Направил луч внутрь.

В шкафу сидела дочка и лихорадочно дрожала в облепившем тельце мокром платьице.

Вид не был испуганным, но большие чёрные глаза смотрели с тупым удивлением, точно она не узнавала своего отца.

Лицо дочки казалось бледным, изнурённым, точно повзрослела на несколько лет. Неожиданно она заговорила, по-детски картавя, что «мамуля её лугает за то, что она повала каготки…»

При этом подняла подол платьица, и Павел увидел красные колготки, порванные в паху. Это были те самые его колготки, что мальчишки разорвали в школе и надели ему на голову. Он видел знакомые аккуратные импортные шовчики по бокам и торчащие изнутри разорванные распущенные нитки. В ужасе поднял взгляд на свою дочь и увидел, как лицо её залилось румянцем – решил, что она заболела, но уж слишком ярким. И подумал, что мать дала ей выпить неизвестную микстуру на спирту. И от этого губы девочки неожиданно налились сочной малиной, вызывающе набухли. А затем задрожали, и рот растянулся в презрительной ехидной ухмылке, глаза прищурились. Она снова что-то залепетала, но разобрать было невозможно, и только издевательская ядовитая насмешка таилась в каждом её слове. Взгляд стал ледяным, наполненным откровенной злостью и презрением. Шувалов отшатнулся. Отчаяние болезненной судорогой исказило его лицо. Он вытянул руку вперёд, чтобы закрыться от глаз дочери ладонью, и точно электрический заряд прошёл через пальцы к груди, ударил молнией прямо в сердце…

Павел проснулся. Было очень рано. Откинутое одеяло громоздилось на жене. Мокрая майка прилипла к телу, холодила, вызывая неприятные мурашки. За окном сквозь низкие облака едва брезжил осенний рассвет, заканчивался сентябрь. Уличные фонари продолжали светить, и на потолке спальни отражалась таинственная тень герани, стоящей в горшке на подоконнике. Уже несколько дней тень походила на корабль, борющийся с волнами. Этот узор менялся редко – только когда жена поворачивала цветок, чтобы растение получало солнечное тепло равномерно со всех сторон. И тогда Павел видел иные контуры, высматривал новый сюжет, ожидая в нём признаки провидения.

«Корабль в шторм» – это сейчас вполне подходило к состоянию Павла. Он снова начинал ощущать внутреннее беспокойство. Точно что-то должно случиться. И хотя он чувствовал себя вполне отдохнувшим, внутри нарастала знакомая тягучая нервная дрожь. Она точно бормашина назойливо зудела, отдаваясь во всём теле, пронизывала мозг предвидением неприятностей, изредка пропадая, а потом возвращаясь уже с новой удвоенной силой. От неё не было спасения. Если только выпить водки, но Павел её не употреблял по слабости организма – боялся привыкнуть. Алкоголиков за свою службу он успел повидать немало. И, успокаивая себя, мог только беспрестанно курить, заглушая внутреннюю нервозность никотиновым дурманом.

Кошмары снились ему уже неделю. И находясь на службе в метро, он стал постоянно оглядываться, ожидая нового прихода высокого сухопарого мужика, отца той девочки.

Станцию метро «Ломоносовская» Павел знал как свои пять пальцев. Начальство шло навстречу сотрудникам и продолжало ставить их на посты ближе к дому.

Служба проходила как обычно: охраняли кассиров, останавливали и досматривали подозрительных лиц, задерживали пьяных и отдавали их территориальным подразделениям. Реагировали на обращения рабочих метрополитена и граждан.

Во второй половине дня, когда напарник ушёл домой перекусить, а Шувалов стоял рядом с будкой контролёра и беседовал с сотрудницей, на станцию зашёл высокий пожилой мужчина с лицом, обросшим седой щетиной, в сером обтёрханном пальто и шерстяной шапке на голове, из-под которой торчали неопрятные жирные волосы. В его движениях была странная решимость, не вяжущаяся с внешним запущенным видом. Он держал за руку девочку лет двенадцати. Та шла позади, боязливо выглядывая из-за его корпуса. На ходу оглядев зал, мужчина подошёл вплотную к Павлу и, вытянув вперёд девочку, указал на неё, бесцеремонно спросил:

– Ты узнаёшь её?

Павел с удивлением посмотрел в лицо незнакомцу, затем перевёл взгляд на его подопечную. Наморщил лоб, искренне попытался припомнить – попадалась ли она с каким-либо нарушением или он проводил беседу. На память ничего не приходило. Он отрицательно покрутил головой.

– Она была с моей дочкой, которая не заплатила за проезд, и ты увёл её в свой пикет! Вот, она узнала тебя! Что ты сделал с моей дочкой?

Шувалов снова посмотрел на девочку, но не вспомнил её. Инстинктивно показал рукой на дверь милицейской комнаты, глухо произнёс:

– Пожалуйста…

Направился к пикету.

Мужчина оставил девочку и проследовал за ним. Зайдя внутрь, обвёл взглядом помещение, точно пытался увидеть что-то знакомое. Стоял долго, молча оглядывая стол, стены, потолок с люстрой, маленькую тумбочку в углу, на которой возвышались чайник с кружками и сахарницей. А затем повернулся к Шувалову:

– Её фамилия Липатова! Таня Липатова! Вы должны её помнить! – он показал на один из стульев: – Вот здесь она сидела, я чувствую!

Мужчина схватил Павла за плечи и с силой притянул к себе.

Услышав имя, Шувалов побледнел – он помнил всех. Тело окаменело, со страху он не мог ни двинуться, ни ответить, ни даже дышать.

Мужчина продолжал пытливо смотреть ему прямо в лицо, прожигая взглядом, полным горечи и надежды. Но неожиданно взгляд его потух, стал пустым, глаза поблекли и потекли, на щёки выскользнули слёзы, подбородок сморщился и задёргался:

– Вы-вы… уб-били её, – заикаясь, прошептал он, – убили мою доченьку! За что?

Он отпустил милиционера, развернулся и, осунувшись, слегка пошатываясь, направился к выходу. Девочка из вестибюля побежала за ним, догнала и пошла рядом, периодически заглядывая мужчине в глаза, ничего не спрашивая. Затем взяла за руку, зайдя вперёд, с трудом оттолкнула плечом тяжёлую стеклянную дверь, и они вышли на улицу.

Шувалов опомнился и вернулся к будке контролёра.

Сотрудница метро качала головой:

– Ходят здесь всякие бомжи пьяные. Сначала детей теряют, а потом вспоминают о них! – посмотрела на бледное лицо Шувалова и добавила: – Вы не расстраивайтесь! Найдётся девочка. Не первый раз детишек теряют!

Павел не знал, что ответить, боялся, что его выдаст дрожание голоса, молчал, согласно кивнул в ответ.

С тех пор мужик не появлялся. Не приходили и сотрудники уголовного розыска – значит, жаловаться он не пошёл. А что он мог рассказать? Ну, задерживал Шувалов его дочку, записал в журнал, провёл беседу и отпустил, больше её не видел. Какие доказательства?

Эти воспоминания и собственные оправдания не подарили ему спокойствия после ночного кошмара. Павел встал и прошёл на кухню, осторожно притворил за собой дверь. Достал из пачки папиросу, вставил в рот, сжав у губ щепотью, прикурил от зажигалки. Глубоко затянулся. Почувствовал, как напряжение немного спало, тело расслабилось – отпустило.

Теперь он мог думать. Вспомнил, как вечером, уложив дочку, заглянул в нижний ящик шкафа, где в беспорядке хранились разрезанные в промежности многочисленные колготки жены разных оттенков. Стал их разглядывать, припоминая что-то смутное, подсознательное, пытаясь понять – какой цвет его сегодня больше заводит. Поочерёдно подносил к лицу, нюхал, пытался вытянуть из беспорядочной кучи. Но те словно змеи скатались в клубок и только крепче затягивались в узел. Он хватался то за один, то за другой конец, раздражаясь всё сильнее, и, наконец, бросил ком обратно на дно, задвинул ящик. Потер ладони, ощущая их сухость, точно скатывая осевшую неприятную нейлоновую пыль.

Почувствовал, как всё это обрыдло. Было в этом что-то неживое – искусственное: возня с женой, ожидание её сдавленных стонов, приевшихся заученных ласк. Сколько можно? Знал, что это состояние не пройдёт, пока он не выяснит отношения в очередной раз. Но можно хотя бы приглушить его на время вознёй с супругой, а потом наступят холода – мороз успокоит.

Прошли времена, когда он с женой ходил в магазин, чтобы выбрать цвет, который понравится. Вскрывал дома пакетик с колготками, вынимал, растягивал, чувствовал их упругость и эластичность, заранее разрезал в промежности и клал в шкаф – готовился к ночи. Но с каждым разом становилось все труднее выискивать что-то новенькое. Фантазии иссякли давно, и лицо жены, проглядывающее через сеточку капрона откровенным бесстыдством, теперь казалось однообразно глупым и уже приевшимся. Придумывать нетронутые сознанием образы надо было заранее. Быть может, что-то поменять – но что? Внутри поднималась волна отвращения к жене, к себе, к этим спасающим дырявым колготкам. Решение было, но случалось оно крайне редко, именно случалось. Сам он его не искал – верил в провидение.