Гера Фотич – Фабрика поломанных игрушек (страница 16)

Щербаков онемел. Не то чтобы он отказывался, но не ожидал, что так всё быстро случится. Он повернулся к Раде, чтобы сказать – ещё не зная что. Но в этот момент цыган отпустил его плечо, послышался звон браслетов с бубенцами, руки девушки обняли его за шею, а губы почувствовали влажный упругий поцелуй.

– Но, но, но… – зазвучал голос цыгана. – Это ещё рано. Свадьба сначала.

Рада, точно провинившаяся школьница, с восторженной радостью посмотрела на отца, покраснела и встала рядом со своим женихом. Легко взяла его за руку и осторожно сжала.

И это тихое пожатие, такое пугливое и полное надежды, совсем подавило волю Щербакова. Он почувствовал, как забилось его сердце, как наполнились лёгкие воздухом, требуя освобождения. И, не слыша себя, он тихо произнёс:

– Я согласен.

Подумал, что Эстя только обрадуется, узнав о разводе. Он ей вышлет своё заявление. Ну а со свидетельством о расторжении брака – как-нибудь потом.

Глава 10. Игрушки с фабрики

Червонцев домой уходить не торопился. Он прошёл в соседний кабинет, где колдовала группа по раскрытию убийств девочек в Невском лесопарке. Сотрудники собирали сведения, продолжали отслеживать информацию о всех пропавших подростках, с ужасом ожидая новых жертв. Выясняли образ жизни погибших, отношения с родителями, излюбленные места провождения времени, маршруты, обстоятельства исчезновения.

Червонцев не мешал подчинённым заниматься анализом данных, не встревал. Все они были взрослые и ответственные, – прежде чем прийти в главк, отработали в отделениях милиции на территории по пять и более лет. У каждого был за плечами немалый опыт раскрытия преступлений. Успели хлебнуть человеческого горя в общении с потерпевшими, ожесточиться в противостоянии преступности. У большинства были семьи и дети разных возрастов, о которых беспокоились, воспитывали в свободное от службы время. Но только Червонцев мог позаботиться об этих доверенных ему бойцах, все они годились ему в сыновья. А поскольку не было у него потомства, то отцовскую заботу делить было не надо, относился к ним как к родным: жалел, помогал чем мог, старался всегда понять. Беспокоился, как наседка о цыплятах.

Сотрудников своих Червонцев в обиду не давал. Если куда в Чечню ехать или Дагестан – ни за что не отпускал. Сомнительные материалы, что поручало начальство, в которых кто-то кому-то денег задолжал, возвращал обратно в канцелярию или в район списывал.

А то генералы в привычку взяли – обзавелись магазинчиками, салонами, рынками, оформили на жён, а долги выбивать подчинённых посылают! Тех на встречах братва стреляет или прокуратура принимает. А кто посылал, вроде как и ни при чём, мол, оперативник сам виноват – закон нарушил. Так что у Червонцева ни один подчинённый в этом смысле не пострадал.

Было на памяти Виктора Ивановича несколько изобличённых маньяков, хотя раньше их называли просто серийными убийцами. Судьбы сотрудников, разоблачивших этих изуверов, складывались по-разному. Одним – ордена давали за доблесть в службе, других – гнали из милиции взашей с выговором или возбуждённым уголовным делом за то, что слишком долго преступника искали – значит, бездельничали!

А как его найдёшь? Только в прошлом году расстреляли Чикатило. С виду порядочный человек: ходил на работу, семья, дети. Доказали больше пятидесяти эпизодов. А вот теперь здесь под носом новенький нарисовался.

Надо было ехать домой – устал. Водителя Червонцев подобрал специально из земляков, чтобы тот не гонялся из города. Жил на соседней улице, и в семь утра машина всегда стояла у калитки.

Махнув старшему сержанту рукой, что пора, направился к выходу.

К дому подъезжать не стал. Вышел у магазина, попрощался – надо было купить продуктов: кефир на ночь, хлеба, масла и сахара на утро.

Ел Червонцев немного и совершенно не понимал – с чего толстеет? Уже замучила одышка. Хорошо, служебная машина под боком – иначе совсем беда. Полнеть начал после смерти жены. Тогда кусок хлеба в горло не лез, только чай пил, а живот стал набухать. Знакомые советовали обратиться к врачу – да всё некогда было. Когда проходил комиссию перед отпуском, определили повышенный сахар, назначили лечение, таблетки выписали. На первых порах все требования выполнял, а потом забросил – раз забыл, два забыл – некогда. Через год перед отпуском снова медкомиссия – что-нибудь выпишут. Бандиты народ крошат, между собой разборки устраивают. Какое здесь может быть лечение на передовой? Вот если бы жена была рядом – побеспокоилась. Он её слушался.

Женился Червонцев рано, на девчонке из соседского села. Голодно было в деревне, вот и подался после армии на милицейскую службу в райцентр. Определили участковым, отправили в глухомань. Зарплата небольшая, но стабильная. Жена в колхоз устроилась. Гордились, что жизнь самостоятельную начали. Оба хотели сына. Да где ж его вырастить без родственников и детского сада, без советов старших? Всё откладывали. Думали, переедут поближе к родителям, там и обзаведутся. Вот тогда-то и свёз жену на аборт.

Вскоре Виктор Иванович на повышение пошёл, вернулись к родителям. Но детей больше не было. Видел он, что жена переживает, по врачам да колдунам ходит, настои непонятные варит и пьёт. Каждое воскресенье в церкви свечки ставит, с попами сокровенные беседы ведёт. Да так ничего и не вышло.

А потом Червонцева в главк пригласили. Совсем дома бывать перестал – рано утром на первый автобус, а к вечеру часто и не возвращался. Ехал в командировку или в кабинете ночевал. За службой не заметил, как родителей похоронил.

Домой приезжал из командировок нечасто, жена улыбчивая, росточком маленькая, всегда встречала у порога, обнимала, нежно пахла ландышами, крепко целовала, шутила:

– Ну шо, сысчик, сыскал ли ты сегодня свое счастье? Аль нет?

Червонцев обнимал жену, чувствовал горячее молодое тело, целовал в губы, увлекал к постели:

– Ты – моё счастье, любимая!

– Ну иди тогда ужинать…

Дом был старенький, одноэтажный, но большой – успел расползтись по всему участку, постепенно занимая огород и сад. Грядки затаптывались, деревья вырубались. У матери много было братьев и сестёр. Каждый желал жить отдельно и пристраивал к дому свою клетушку, утеплял, ставил печку, окошки рубил, делал отдельный вход. Зимой домострой дымил всеми трубами, точно паровозное депо.

Со временем все получили собственное жильё от предприятий и разъехались по городским квартирам. Дом опустел и стал походить на лабиринт с множеством коридорчиков, запертыми на амбарные замки наружными дверьми и торчащими трубами – точно ощетинившийся зверь. Все пристройки родственников имели проход в большую гостиную, где когда-то собирались к ужину. После еды играли в карты, лото или домино.

Поначалу родня частенько летом навещала брошенные пенаты. Пытались проводить здесь отпуска. Но убогое жилище их уже не устраивало, а ягодных кустов и плодовых деревьев на участке не осталось – всё дом съел, да истлевшие поленницы дров. Удобств никаких, как и раньше – туалет на улице, вода в колодце.

Семья была дружная – ожидали, когда у Червонцевых появятся дети, привозили ставшие ненужными пелёнки, распашонки, игрушки и одежду. Все это было в дефиците и стоило дорого. Жена Виктора Ивановича раскладывала вещи по возрастам в пустующих комнатах. В одной поставили коляску, маленькую кроватку и всё, что надо новорожденному. В другую комнату сложили ходунки и одежду для старшего возраста. Третья комната была приспособлена под школьников – с письменным столом и этажеркой, полной книг. Будущих девочек ожидала большая игровая с трельяжем и множеством кукол. У мальчиков – другая комната с конструктором и машинками.

Виктор с женой после смерти родителей заняли их спальню. А когда жена умерла, весь дом стал принадлежать Червонцеву. Он перебрался в гостиную на диван, чтобы отсюда видеть все входы.

Частенько придя со службы и не в силах уйти от рабочих дум, он молчаливо обходил комнаты дома. Заглядывал то в одну, то в другую. Кое-где останавливался, садился и представлял, как могли расти его дети. Как бы он качал коляску, учил малыша ходить, школьницу – делать уроки, что-то подсказать и студенту. Постепенно настолько сроднился с фантазиями, что казалось, всё это у него уже было, всё это пережил, перестрадал, а теперь дети повзрослели – выпорхнули из гнезда. А то, что не пишут и не приезжают, – так это занятость по работе, дела семейные. Он ведь тоже своих родителей не особо новостями баловал.

Деревенские соседи советовали комнаты на лето сдавать. Да как же он их сдаст, если там дети живут? В любой момент могут приехать. Да и неудобно сотруднику милиции нетрудовой доход получать. Виктор Иванович пользовался центральным входом. Дверь не запирал. Красть в доме было нечего. Телевизор – сломан, а стиральная машина и холодильник ещё от родителей остались, хотя звенели и гремели внутренностями, но работали.

К тому же сосед Прохор из своего дома приглядывал. Окно его кухни как раз выходило на крыльцо Червонцева. И каждый день ровно в семь утра тот сидел за столом, завтракал, смотрел, как Виктор Иванович выходит, машет ему рукой, кивал в ответ.

Прохору было за семьдесят, тоже жил один. Когда-то Виктор Иванович сильно ему помог, вызволив из тюрьмы, куда того упрятал участковый, обвинив в убийстве жены. Не поверил, что женщина упала с лестницы, знал о частых ссорах и оформил бедолагу в кутузку.