Георгий Жуков – Преступление и наказание. Анатомия произведения. (страница 2)

Внутренний закон этого искривленного пространства прост и чудовищен: кратчайшим расстоянием между двумя точками здесь является не прямая, а преступление. Раскольников интуитивно чувствует эту деформированную геометрию. Его теория о «разрядах» людей есть не что иное, как попытка найти геодезическую линию в этом искаженном мире. Если все прямые пути заблокированы бедностью, унижением, безысходностью, то, возможно, существует иная траектория, проходящая через область запрещенных действий, но приводящая к цели быстрее и эффективнее. Это классическое мышление физика, обнаружившего кротовую нору в пространстве-времени. Проблема в том, что кротовая нора преступления ведет не в другую точку вселенной, а в сингулярность, где привычные законы перестают действовать вовсе.

Я должен подробнее остановиться на феномене городского шума как факторе декогеренции. В квантовой механике любое взаимодействие системы с окружением приводит к потере квантовых свойств, к переходу от суперпозиции к классическому определенному состоянию. Петербургский шум многолик. Это не только акустический фон — крики извозчиков, шарманка, пьяные песни. Это еще и визуальный шум — мелькание лиц, лохмотьев, вывесок. И, что самое важное, это моральный шум — подслушанные обрывки циничных разговоров, сцены насилия и равнодушия, которые Раскольников впитывает, сам того не желая.

Эпизод с пьяной девочкой на бульваре, которую преследует «жирный франт», является классическим примером такого морального шума. Раскольников видит сцену развращения, вмешивается, отдает последние деньги городовому, но тут же, секунду спустя, чувствует, как его состояние меняется. «Пусть их перебьют друг друга — мне-то что? И как смел я отдать эти двадцать копеек?» Это мгновенный коллапс малого масштаба. Его волновая функция сострадания схлопывается в состояние отчуждения. Городской шум действует как постоянный измерительный прибор, который непрерывно «считывает» состояние героя и тем самым разрушает любые ростки нравственной когерентности. Каждый такой акт малой декогеренции подталкивает его к большому коллапсу — убийству.

Особую роль в геометрии морального вакуума играет Сенная площадь. Это место, где плотность шума достигает максимума. Именно здесь Раскольников случайно слышит разговор, из которого узнает, что старуха-процентщица завтра в седьмом часу вечера останется дома одна. В терминах КЭТМ это событие называется селективным измерением. До этого момента его план существовал как чистая абстракция, как волновая функция, размазанная по всем возможным вариантам будущего. Услышанная информация действует как щель в эксперименте с дифракцией электронов. Она пропускает только одно конкретное состояние и отсекает все остальные. С этого момента Раскольников уже не в суперпозиции «убить/не убить когда-нибудь». Он в суперпозиции «убить завтра в семь ИЛИ отказаться от плана навсегда». Амплитуда вероятности первого состояния начинает катастрофически расти.

Я не могу обойти вниманием важнейший элемент городского ландшафта — каналы и реки Петербурга. Вода в романе Достоевского — это особая субстанция, носитель памяти о страдании. Раскольников постоянно оказывается на мостах, смотрит в воду, испытывая почти непреодолимое желание «покончить разом». Вода в КЭТМ-анализе выступает как среда с высокой теплоемкостью морального отчаяния. Она способна поглотить колоссальное количество негативной энергии, не изменив своей температуры. Именно поэтому героя тянет к каналам — он подсознательно ищет среду, способную принять его состояние, рассеять его без следа. Но вода не принимает его. Он не тонет, не бросается, он лишь смотрит. В этом взгляде в черную воду заключена попытка найти основной уровень энергии системы, основное состояние, из которого нет возбуждения. Вода канала — это вырожденное состояние, нулевая энергия, абсолютный ноль по шкале морали.

Отдельного анализа заслуживает феномен «желтого цвета» в романе. Достоевский настойчиво окрашивает Петербург в оттенки желтого. Желтые обои в комнате Раскольникова, желтое лицо Мармеладова, желтый билет Сони, желтая мебель в квартире старухи-процентщицы. С точки зрения физики цвета, желтый находится в середине видимого спектра, это цвет, обладающий максимальной яркостью при минимальной длине волны комфорта для глаза. Он раздражает, но не насыщает. Это цвет предупреждения, цвет болезни, цвет желчи. В терминах КЭТМ желтый цвет — это спектральный маркер моральной нестабильности. Это визуальное проявление той самой энергии возбуждения, которая накопилась в системе и ищет выход. Когда Раскольников видит желтые обои в своей каморке, его мозг подвергается постоянному низкочастотному раздражению, которое мешает релаксации, мешает переходу в спокойное основное состояние. Желтый цвет — это оптический резонатор деструктивной идеи.

Теперь я должен перейти к важнейшему понятию — моральной суперпозиции, в которой пребывает Раскольников до момента убийства. Но чтобы полностью описать это состояние, мне необходимо сначала дать строгое определение в рамках аппарата КЭТМ. Моральная суперпозиция — это такое состояние этического сознания, при котором субъект одновременно удерживает в себе две или более взаимоисключающие системы ценностей, не совершая окончательного выбора в пользу одной из них. Классическая логика Аристотеля здесь бессильна. Закон исключенного третьего — «А или не-А, третьего не дано» — временно отменяется. Раскольников одновременно и «тварь дрожащая», и «право имеющий». Он одновременно и любящий сын, готовый на все ради матери и сестры, и холодный убийца, взвешивающий удар топора. Он одновременно и глубоко сострадающий человек, отдающий последние гроши Мармеладовым, и создатель бесчеловечной арифметической теории.

Эта суперпозиция поддерживается за счет изоляции. Одиночество Раскольникова — это не психологическая черта характера, это необходимое физическое условие для сохранения квантовой когерентности. Любое глубокое взаимодействие с другим сознанием, особенно с сознанием, обладающим сильным моральным вектором, вызовет коллапс. Поэтому он избегает Разумихина, который своей открытостью и жизненной силой неминуемо разрушил бы хрупкое равновесие его теории. Поэтому он так тяготится приездом матери и сестры. Присутствие Дуни, готовой принести себя в жертву через брак с Лужиным, создает интерференционную картину, которая грозит разрушить его собственную волновую функцию жертвенности. В квантовой механике две волны могут складываться, усиливая друг друга, а могут гасить. Дуня своей жертвой гасит его жертву, делает ее ненужной, лишает смысла. Это вызывает в нем ярость, потому что он чувствует, как его состояние суперпозиции начинает неконтролируемо разрушаться.

Сон Раскольникова о забиваемой лошади, который он видит накануне преступления, является, пожалуй, самой драматической попыткой системы избежать коллапса в сторону убийства. Я рассматриваю этот сон как квантовую коррекцию ошибок. В квантовых вычислениях существует проблема сохранения информации в условиях постоянного воздействия шума. Для этого разработаны специальные коды коррекции ошибок. Подсознание Раскольникова, еще не полностью захваченное его рациональной теорией, пытается запустить такой код. Оно предъявляет ему картину абсолютного, бессмысленного насилия. Маленький Родя видит, как пьяные мужики забивают клячонку, «маленькую, тощую, саврасую крестьянскую клячонку», которая не может сдвинуть тяжеленный воз. Бьют ее по глазам, по морде, бьют с нарастающей жестокостью, пока не убивают. Мальчик кричит, плачет, бросается к мертвой лошадке, целует ее окровавленную морду.

Этот сон есть не что иное, как предъявление системе самой себе в чистом виде. Лошадь — это символ всего слабого, беззащитного, того самого материала, из которого, по теории Раскольникова, состоит разряд «тварей дрожащих». Но во сне убийство лошади показано не как абстрактная необходимость, не как математическая операция, а как кровавый, грязный, отвратительный акт. Подсознание кричит: смотри, вот что ты собираешься сделать, смотри на кровь, на страдание, на бессмысленность! И на мгновение коррекция срабатывает. Проснувшись, Раскольников испытывает ужас перед своим замыслом. «Господи, неужели ж я в самом деле возьму топор, стану бить по голове, размозжу ей череп... Господи, неужели?» Он молится, он почти готов отказаться. Волновая функция качнулась в сторону «не убивать».

Но код коррекции ошибок оказывается недостаточно мощным для того уровня шума, который генерирует Петербург. Внешняя среда снова вторгается в систему. Раскольников возвращается домой через Сенную площадь и случайно, как ему кажется, слышит разговор мещанина с Лизаветой, из которого узнает точное время, когда старуха останется одна. И в этот момент происходит нечто, что в КЭТМ называется вынужденным коллапсом. Информация о времени действует как точный измерительный прибор. Она фиксирует одно из возможных состояний будущего с такой определенностью, что остальные состояния теряют свою амплитуду почти до нуля. Раскольников сам описывает это ощущение: «Он вошел к себе как приговоренный к смерти. Ни о чем он не рассуждал и совершенно не мог рассуждать; но всем существом своим вдруг почувствовал, что нет у него более ни свободы рассудка, ни воли, и что все вдруг решено окончательно».