Георгий Жуков – Микеланджело. Биография как расследование (страница 2)

Он смотрит на фрески Мазаччо в церкви Кармине, там, где фигуры впервые за четыреста лет стали тяжелыми, земными, с телом, которое знает о смерти. Мазаччо умер молодым, неизвестно где и как, но оставил после себя стену, на которой люди не парят, они стоят. Они занимают место. Они весят. Микеланджело стоит перед этими фресками часами, копирует, но не так, как учат в мастерской: не линию, а напряжение. Ему нужно понять, как камень, нарисованный краской, может казаться тяжелее настоящего. И он делает для себя первый, еще не осознанный вывод: красота, которая не знает о своем конце, не красота. Это украшение. А украшения уничтожают первыми.

В это же время во Флоренции правит Лоренцо Медичи, которого называют Великолепным. Город переживает короткий миг, когда деньги, власть и философия сходятся в одной точке. Медичи тратят состояния на искусство не только из любви к прекрасному, им нужна легитимация. Они банкиры, торгаши, люди нового дела, и они покупают вечность через художников. Академия Медичи, где читают Платона, становится местом, где Микеланджело впервые слышит разговоры о душе, запертой в теле. О форме, которая томится по идее. О красоте как воспоминании о божественном. Он слушает, но не принимает. Потому что его рука уже знает то, чего философы не знают: идея не живет без сопротивления. Мрамор, который ему дают в саду Медичи, не томится, он ждет, чтобы ему нанесли удар.

Первая известная работа, голова фавна. Старого, улыбающегося, с открытым ртом, с недостающими зубами. Лоренцо, проходя мимо, останавливается, смотрит и замечает: слишком правильный старик, у стариков все зубы не сохраняются. И Микеланджело тут же, на глазах, сбивает резцом один зуб. Он не спорит. Он не объясняет. Он действует. В этом жесте все будущее: немедленное преобразование слова в материю, готовность разрушить только что созданное ради большей правды, абсолютное доверие руке, а не голове. И странное удовольствие от этого разрушения. Лоренцо смеется и берет мальчика в дом.

Там, среди философов, поэтов, гуманистов, Микеланджело остается чужим. Он не пишет стихов до тридцати лет. Он не участвует в диспутах. Он наблюдает. И наблюдает главное: как слова улетают, а камень остается. Как власть, которая кажется абсолютной, власть Лоренцо, власть красноречия, власть денег, на самом деле держится на договоренностях, интригах, банковских счетах. И как эта власть исчезнет через два года, когда умрет Лоренцо, а проповедник Савонарола начнет сжигать книги и картины, убеждая Флоренцию, что красота это грех.

Микеланджело тогда убежит из города. Но он запомнит. Он запомнит, как вечность, построенная Медичи, рассыпалась за месяцы. И как голос фанатика оказался сильнее голоса гуманистов. И как толпа, которая еще вчера аплодировала философам, сегодня несет дрова для костра, на котором горят картины, скульптуры, рукописи. С этого момента в нем поселится недоверие к завершенности. К любой форме, которая претендует на окончательность. Потому что окончательное уязвимо. Потому что законченное это мишень.

Он возвращается в мастерскую Гирландайо доучиваться, но уже не учится. Он знает больше, чем может дать эта мастерская. Он знает, что линия не главное. Главное масса. Главное тело, которое знает о своем исчезновении и остается. Он начинает работать с мрамором самостоятельно, втайне от отца, втайне от учителей. И в этой тайне первый акт сопротивления. Он выбирает не ту дорогу, которую ему готовили. Он выбирает камень.

В 1492 году умирает Лоренцо Великолепный. Флоренция, еще не зная, что она теряет, хоронит его с помпой. Микеланджело восемнадцать. У него нет заказов, нет имени, нет покровителя. У него есть только память о саде Медичи, о фавне со сбитым зубом, о философах, которые говорили о бессмертии, но умерли как все. И у него есть руки, которые помнят ритм молота из Сеттиньяно. Он возвращается в дом отца. Он ждет. Но ждать он не умеет. Внутри уже зреет то, что позже назовут его проклятием и его величием: ярость, направленная на материал, на себя, на время, которое он должен победить, но не знает как.

Глава вторая. Бегство и возвращение

После смерти Лоренцо Медичи Флоренция меняется быстро, как погода в горах. Пьеро, сын Великолепного, не унаследовал ни отцовского ума, ни отцовского чутья. Он правит с высокомерием, которого ничем не подкрепил, и вскоре город, уставший от налогов и интриг, изгоняет Медичи. На сцену выходит Джироламо Савонарола, доминиканский монах с пронзительным голосом и убежденностью, способной двигать толпу. Он говорит о конце света, о разврате, о том, что искусство, если оно не служит Богу, есть идолопоклонство. И толпа слушает. Флоренция, еще вчера бывшая центром гуманизма, сжигает картины, музыкальные инструменты, зеркала, изысканные одежды. Костер тщеславия горит на площади Синьории, и пепел разносится по городу, оседая на тех же стенах, где Мазаччо написал своих пророков.

Микеланджело не участвует в этом. Он не выходит на площадь. Он не присоединяется ни к сторонникам Савонаролы, ни к тем, кто тайно оплакивает Медичи. Он делает то, что будет делать всю жизнь в моменты, когда внешний мир становится невыносимым, он исчезает в работу. Но заказов нет. Восемнадцатилетний скульптор без имени, без мастерской, без рекомендаций никому не нужен. Он возвращается в дом отца, на улицу Ангиллара, и там, в тесноте, среди чужих людей, пытается работать. Отец смотрит на него с разочарованием. Он не понимает, зачем сын продолжает пачкать руки. Он не понимает, почему Микеланджело не ищет достойного места, не женится, не начинает наконец жить как Буонарроти.

Но Микеланджело уже не может жить как Буонарроти. Он видел сад Медичи. Он знает, что существует мир, где искусство это власть, а не ремесло. И он хочет в этот мир. Но путь туда лежит через унижение. Нужно кому-то понравиться. Нужно просить. Нужно доказывать. Он не умеет. Он умеет только высекать из камня то, что видит внутри, но камень стоит денег, а денег нет.

В 1494 году, когда французская армия Карла VIII приближается к Флоренции, а Савонарола пророчит, что французский король бич Божий, посланный наказать грешников, Микеланджело уходит из города. Он не бежит в панике, как многие. Он уходит спокойно, с холодной головой, с единственным решением: выжить. Он направляется в Венецию, но там не остается. Венеция город воды, глины, бронзы. Ее искусство другое, мягкое, светящееся, текучее. Микеланджело чувствует себя там чужим. Он переезжает в Болонью, город университетов, башен, красного кирпича. Здесь он находит временное пристанище в доме Джованни Франческо Альдовранди, человека, который ценит искусство и дает кров бездомному скульптору.

В Болонье он получает первый серьезный заказ, три статуи для раки святого Доминика. Работа скромная, второстепенная. Ему достаются фигуры ангела, держащего подсвечник, и двух небольших святых, Петрония и Прокла. Это не тот масштаб, о котором он мечтает. Это ремесленная работа, и он знает это. Но он делает ее так, как не сделал бы никто в Болонье. Его ангел не похож на сладких, улыбающихся ангелов кватроченто. Он серьезен, почти суров. Его крылья не декоративны, они держат тяжесть. Складки его одежды падают не по правилам, а по законам ткани, которая знает о теле под ней. Болонские мастера замечают. Они не хвалят, они настораживаются. Этот юноша из Флоренции работает не как ремесленник, а как человек, который знает что-то, чему не учат в мастерских.

Но Микеланджело не остается в Болонье. Он чувствует, что это не его место. Здесь слишком много законов, слишком много правил, слишком много уважения к традиции. Его традиция это сопротивление. Он возвращается во Флоренцию, когда угроза французского вторжения отступает, а Савонарола еще у власти. Город изменился. Он стал серьезнее, беднее, мрачнее. Улицы, где еще недавно звучали стихи Полициано, теперь наполнены псалмами. Искусство, которое не говорит о Христе, считается греховным. Микеланджело снова без работы.

Но именно в эти годы, между девятнадцатью и двадцатью одним, он делает то, что определит все его будущее. Он начинает работать над двумя фигурами, которые не заказывал никто. Он работает для себя. Это «Геракл», статуя, которую позже купят Строцци и отправят во Францию, где она исчезнет, и «Распятие», которое он дарит церкви Санто Спирито. В обмен на эту работу монахи позволяют ему изучать анатомию в больнице при монастыре. Он вскрывает трупы. Он делает это ночью, при свечах, разрезая кожу, мышцы, сухожилия, чтобы понять, как тело устроено изнутри. Это запрещено. Это опасно. Это пахнет смертью. Но он делает это с тем же спокойствием, с каким уходил из Флоренции перед французами.

Анатомические исследования оставят след. После них его фигуры получают то, чего нет ни у кого из современников, внутреннюю механику. Он знает не просто форму мышцы, но то, как она крепится к кости, как работает под нагрузкой, как меняется при движении, при крике, при смерти. Это знание делает его фигуры невероятно живыми и невероятно тяжелыми. Они не парят, они стоят. Они весят. Они уязвимы. Потому что тело, которое знают изнутри, это тело, которое знает о своей смертности.

В 1496 году он уезжает в Рим. Ему двадцать один. У него нет денег, нет рекомендаций, нет покровителя. У него есть только работа, которую он сделал для себя, и имя, которое еще ничего не значит. Но в Риме, среди руин античности, среди мрамора, который лежит в земле тысячелетия, он впервые чувствует масштаб того, что ему предстоит. Рим это город, который был вечным и пал. Его статуи, сломанные, безрукие, безголовые, лежат в грязи. Их красота не спасла их от уничтожения. Микеланджело смотрит на эти обломки и понимает: он пришел не восстанавливать древность. Он пришел создать нечто, что выдержит то, чего не выдержала древность.