Георгий Вирен – Птица Ночь (страница 14)

Город казался вымершим. Ясав видел его года три назад, и сейчас был неприятно удивлён его видом. Ни единого листочка не виделось на лозах, всегда густым навесом скрывавших строения, ни одна птица не подавала голоса, и даже свиньи, обычно десятками бродившие по улицам, исчезли. Город стоял, сверкая обнажённым камнем, и лишь далёкий шум прибоя нарушал безмолвие.

– Будем ждать, – шепнул Ясав спутникам. – В город ходить опасно.

Так они и сидели, наблюдая, как поднимается солнце. И когда оно приблизилось к зениту, Ясав понял, что дело неладно: ни одна живая душа не показалась на улицах, добрый десяток которых отлично просматривался с холма.

– Пойдём, – сказал Ясав, набравшись духу, и поднялся во весь рост.

Тропа с холма вывела их на задворки захудалого домишки. Его двери были открыты, но Ясав не решился зайти внутрь. С пиками наизготовку, с длинными резаками в руках трое вышли в переулок, зажатый меж двух каменных стен высотой в человеческий рост. Они прошли до угла, и Ясав медленно заглянул за него – на широкую улицу, шедшую к морю. Было тихо и пусто. Под порывом ветра где-то хлопнула рама открытого окна – и снова стало тихо.

– Поглядите, – шепнул один из стражников, тронув Ясава за плечо. Он обернулся. В другой стороне от угла, посредине улицы, лежала куча тряпья, похожего издали на одежду шлемоносца. Трое осторожно подошли к ней – и отшатнулись.

– Великая Бабушка, что же они с ним сделали, – в ужасе протянул стражник.

Тряпьё прикрывало куски разорванной плоти, когда-то бывшей человеком. То, что было головой, валялось поодаль.

– Это не люди, – сказал Ясав.

– Мерзавцы, подонки, – откликнулись стражники, не в силах отвести взглядов от страшных останков.

– Нет. Это сделали не люди. Смотрите – части тела просто нет. По-моему, беднягу кто-то сожрал… Заметьте, крови почти нет ни на нём, ни вокруг.

– Великая Бабушка, что же это…

Ясав соображал быстро. Он знал своих соплеменников: они могли убить шлемоносца, повесить его, выставив труп на всеобщее обозрение, или даже таскать его по улицам под улюлюканье толпы. Но на изощрённые пытки, на зверство… Нет, не способны! Это – загадка, уже вторая задень, и не одна ли у них разгадка?

Ясав не хотел возвращаться, не выяснив всего. Трое, ступая как по полю над трясиной, двинулись по улице. Хлопали рамы окон под ветром, шуршали голые виноградные лозы, прибой методично шумел впереди…

Ну понаписал! Просто фильм ужасов, Хичкок какой-то доморощенный. Прочитал – и даже сам испугался. Вот что значит – довериться фантазии. А она и вывела из тайников подсознания страстишку ко всяческому щекотанию нервишек! А где же игра ума, блеск интеллекта, фонтан воображения?! Ну что тут можно нового придумать? Теперь, значит, как положено, выползет из подворотни какая-нибудь волосатая мерзость на восьми мохнатых лапах, с вонючей пастью и начнёт гоняться за Ясавом. Сожрёт обоих стражников, а герой – ну как же иначе! – спасётся по чистой случайности. И Ясав, конечно, поймёт, что нашествие этой гадости погубило жителей, и тэ дэ, и тэ пэ. Тут ещё можно навертеть, что к городу подходят посланные Бабушкой войска, а Ясав их предупредить не успел, и их всех под душераздирающие вопли лопают эти страшилища. Море крови… Тебе, Георгий, надо бы в Голливуде работать, какие-нибудь «Челюсти крёстного отца» стряпать, а не хорошую литературу писать. Стыдоба! Чехова надо читать, Бунина, Льва Николаевича, а ты… Тьфу!

– Поглядите, – шепнул ему один из стражников, тронув Ясава за плечо. В другой стороне от угла, на обочине улицы, шедшей на холм, сидел на корточках старик в сером холщовом балахоне. Он безразлично смотрел на Ясава и его спутников. Они приблизились.

– Здравствуй, – сказал Ясав.

– Здравствуй и ты, если не шутишь, – спокойно отозвался старик и поковырял пальцем в ухе.

– Скажи, что случилось с жителями славного города Нинилака, где они?

Теперь старик полез большим пальцем в нос и долго ковырял там, не удостаивая ответом. Закончив, он сказал:

– Спасаются.

– Что это значит?

– То и значит, что спасаются. От Бабушки.

– Зачем же они это делают?

– А с испугу. Сначала сильно разозлились и всех начальников перебили, а теперь, значит, спасаются.

– А на что же они разозлились?

– Да так, – неопределённо прошамкал старец. – Вообще… Житья нету.

– А раньше – было житьё?

– Откуда? И раньше не было.

– А теперь что ж?

– И теперь нету.

– А где же они спасаются? – переменил тему Ясав.

– В горах, где ещё…

– Что же ты остался?

– А мне помирать скоро.

– И долго твои земляки так спасаться будут?

– Долго. Может, неделю, может, две.

– А потом?

– Потом надоест. – Старик помолчал. – Потом возьмут зачинщиков, скрутят, отведут к властям. Как положено.

– Зачем же было бунтовать?

– А как иначе-то? Без этого никак нельзя. – Старец опять замолк и стал усиленно чесать грудь под балахоном. Потом сказал: – Это, значит, чтоб уважение соблюсти.

– К кому?

– Ясное дело – к себе.

С тем Ясав и вернулся, успокоив Йердну, который лишь слегка посмеялся. К вечеру того же дня прибыли войска, посланные Бабушкой. Когда Йердна увидел их, то зло сжал зубы: пришло лишь десять шлемоносцев. Если бы и вправду восстание бушевало в Нинилаке, то и эти несчастные, и сам Йердна были бы обречены на верную смерть. «Ну что же, – подумал он, – и это я тебе припомню в твой последний час, старый мерзавец». Йердна был человеком действия.

ИЗ ДОНЕСЕНИЯ ЙЕРДНЫ РИМОВАЛСУ

«…Ловушка, ждавшая нас в Нинилаке, к счастью, не удалась: мятежники, испугавшись мщения, удрали в горы и теперь готовы выдать своих главарей. Жалкого отряда в десять человек, думаю, будет достаточно, чтобы впредь удержать их в повиновении. Но стремление старого пройдохи расправиться со мной и всей компанией убеждает меня в том, что настало время решительных действий. Рад сообщить, что Агни и её неугомонные бабёнки будут с нами. Мы возвращаемся. Йердна».

Не такой уж он негодяй, этот Йердна! Человек энергичный, разумный, хороший организатор. Кроме того, как выясняется, обладает нежным сердцем и может сделать женщину счастливой. Не забудьте, что живёт он очень скромно, с мамой, которую преданно любит и о которой заботится, как не каждый станет. Нет, честное благородное, он мне даже симпатичен! Конечно, он интриган, но в каких трудных условиях он вырос! В другом обществе – в нашем, например – он мог бы стать положительным героем и принести много пользы людям.

Между прочим, это и Агни касается. Сложись её судьба удачней, живи она в другое время – кто знает, какой бы она была! Думаю, вышла бы из неё замечательная общественная деятельница, наверняка – передовик производства, хорошая мать и жена. Просто не повезло ребятам, а сами-то они славные, ей-богу, славные!

Ну что толку писать о плохих людях?! Только талант растрачивать. Какой-нибудь Штанинников – чего о нём писать? Дурак, стяжатель, бюрократ, пустое место – тьфу! Или моей благоверной товарки! Тихий ужас. То ли дело – Йердна, Агни, Ясав, Муан, сам Бабушка – какие интересные характеры, какие внутренне богатые люди! «И пальцы просятся к перу…» Вперёд, воображение!

Единственно, кто меня беспокоит – так это Йегрес. Какой-то он у меня ни рыба ни мясо. Надо бы его как-то повернуть, раскрыть, что ли…

Главный стражник Йегрес плевать на всё хотел с высокой башни. Он знал в жизни всё, всё видел, ничего не хотел и не стремился ни к чему. Давным-давно, «на заре туманной юности», он был очень энергичным и деятельным, стремительно делал карьеру, шёл по головам и трупам, не стесняясь помогать себе где доносом, а где и ядом. В 40 лет он достиг своего «потолка»: выше прыгнуть не мог, так как не был членом Семьи. Сын старшего стражника в Доме Справедливости, он занимал теперь высокое положение, но «завод» кончился. Йегрес изработался по пути наверх. Где он «сломался», он и сам не смог бы сказать. Может быть, когда враги отравили его жену, может быть, когда оба сына погибли в очередной победоносной войне – неизвестно. Но для него жизнь утратила свои цветы, и радость он находил лишь в дьявольском снадобье, уносившим его прочь от гнусного мира. Он понимал, что жизнь переделать нельзя, и даже пробовать не стоит. Он понимал, что человек был и остаётся всегда скотом, и только скотом, и это непоправимо. Он понимал, что время несёт людей к смерти бессмысленно и бесцельно, и все радости человеческие – лишь оазисы в нескончаемой пустыне. И только это – непререкаемые истины, а всё остальное – словесная мишура, пыль, блёстки короткого карнавала. И кто этого не понимает – кромешный дурак, с которым даже говорить унизительно. А кто понимает – тот свободен, тот всегда прав. Тот может пойти повеситься или спалить со скуки дом соседу – всё равно. Что осталось от тех, кто жил, скажем, лет шестьсот назад? Пустота.

А ведь тоже – суетились. Что-то там делали, говорили, мечтали о чём-то. Никого нет, всех забыли, всё – тлен. Вот и нас с нашими заботишками забудут, – так считал Йегрес, и был по-своему прав. Впрочем, нет человека, который не был бы прав «по-своему». Так-то, други.

Но человек живёт для радости, и находят её – кто в чём. Для Йегреса она была в его снадобье – чудодейственной марьюне. И на вторую ночь после того, как Комиссия повернула от Нинилака к Столице, он снова вышел на пляж продавать свою отменную кукурузу, и какой-то загорелый бездельник, сидевший на молу над морем, позвал его, и он поторопился туда, но поскользнулся на мокрых камнях мола, и тяжёлая корзина увлекла его в воду, и хоть было не очень глубоко, Йегрес захлебнулся и не выплыл из сна.