Георгий Свиридов – Тайна Черной горы (страница 54)

Ермолов подошел к карте края, висевшей на стене. Комсомольск он знал хорошо. И трассу на Дземги. И мост через речку Силинку. Капризная речушка! В жаркое время в ней – воробью по колено. А в половодье шумит и мосты рвет. Ермолов внимательно посмотрел на тонкую голубую жилку от ее впадения в Амур и проследил взглядом вверх по течению, к истокам. Силинка брала свое начало в одном из ущелий Мяочана. Того самого спорного Мяочана. Речушка миллионы лет бьется там о скалы, рушит их, прокладывая себе путь, и крохи разрушенных пород уносит с собой в Амур… Среди этих крох оказался и камушек. Как голос Мяочана. Но так ли это на самом деле? Не случайность ли? И почему раньше никто ничего подобного там не находил? Загадка, да и только…

Ермолов смотрел на хорошо ему знакомую карту, словно видел ее впервые. Небольшой кусочек касситерита заставил задуматься. Загадал загадку. Он чуть улыбнулся своим мыслям. А может быть, и вовсе никакой загадки не существует? Ведь район Комсомольска и все окрестности, когда выбирали место под город, еще в начале тридцатых годов, геологи, да и не только геологи, на коленях обшарили да все тщательно обнюхали. И тогда, насколько он знает, да и по всем имеющимся документам официальным, никаких серьезных признаков, вроде такого чистого образца, не находили. Имелись лишь крохотные «знаки», отдельные черные песчинки, найденные в намытых шлихах геологом Давыдовым почти перед самой войной. А город закладывался почти что на голом, в геологическом смысле, месте, без залежей и рудопроявлений, с расчетом, что вся будущая промышленность будет работать на привозном сырье. И воздвигли на берегу Амура славный Комсомольск, создали крупную промышленность. А за все прожитые почти четверть века никто и никогда ничем подобным радовать не мог, ничего не находил, даже разговоров не было. Так что, с какой стороны ни посмотришь, вывод один: случайность, чистая случайность. А случайность категория не постоянная, на нее опереться трудно. Так что и никакой сложной загадки здесь не существует. Скорее, даже наоборот. Объяснить находку можно очень просто: касситерит принесла птица. Крупная птица. Может быть, дикий гусь, может быть, тетерев, а может быть, еще какая пернатая. У птиц в зобу и песок, и камушки всякие встретить можно. А сколько забавных случаев знает история геологии, когда минералы, принесенные в зобу птицами, уводили исследователей с верной дороги далеко в сторону! Все верно. Виктор Андреевич рассуждал сам с собой. Если говорить правду, то нередко бывали случаи и обратного порядка, когда обнаруженные в зобу подстреленной птицы крохотные минералы приводили к открытиям месторождения. Даже крупнейшим. Так что все может быть, все может быть… Неужели прав Вадька Анихимов? Старая лиса учуяла носом, где вкусненько пахнет жареным, так, что ли?..

И когда раздался приглушенный телефонный звонок темного аппарата, местной «вертушки», установленной в кабинетах руководящих товарищей, Ермолов уже знал, что ответить. Он принял решение.

– Слушаю, – ровным тоном сказал Виктор Андреевич и, узнав голос помощника первого секретаря крайкома, подобрел голосом. – Насчет присланного минерала интересуетесь? Да, да, смотрели наши минералоги, провели анализы… Чистый касситерит! Можете так и передать Алексею Павловичу. Да, да!.. Касситерит! Из неизвестного пока нам рудопроявления… Конечно, загадка… Что мы намечаем? Обследовать район Мяочана, откуда берет начало Силинка, хотя бы в общих чертах. Но планы наши на новый год утверждены, средства у нас малые, сами знаете, не шибко развернешься, каждая копейка на счету… Если поддержит крайком, так и передайте Алексею Павловичу, то направим две полевые партии. Думаете, что обязательно поддержит?.. Спасибо, спасибо… А людей найдем! Есть у нас свои! Да плюс из Ленинграда, из ВСЕГЕИ, еще из университета дипломники… Надеемся, что разгадаем загадку природы!

4

Вадим Николаевич хорошо помнит тот день, когда он, приняв решение отправиться на Мяочан в качестве руководителя одной из поисковых партий, вынул из чулана свои старые походные «доспехи» – потертую кожаную куртку, выгоревший берет и крепкий геологический молоток. Судьба снова делала очередной поворот в его беспокойной жизни.

Жена, ходившая в магазин за продуктами, тихо ахнула, увидев на муже берет и кожаную куртку. С острой болью она все поняла с первого взгляда. Опустив полную хозяйственную сумку на коврик, не раздеваясь, в пальто и зимних сапожках, оставляя следы на ковровой дорожке, приблизилась к мужу:

– Вадим, ты?.. Ты – что?..

Он пропустил мимо ушей ее вопрос.

Тогда Ольга Михайловна, женщина решительная и умеющая настоять на своем, начала совсем с другого края и другим тоном:

– Вы посмотрите на него, а? Напялил на себя этакую старую рухлядь и красуется!.. Выбросить ее давно на помойку, а он с ней носится, как дурень с писаной торбой. Посмотри, посмотри в зеркало, на кого ты похож? Смех один, да и только!..

Вадим Николаевич не реагировал и на эту длинную тираду, выпущенную с быстротой пулеметной очереди. Словно и не слышал ее. И тогда Ольга Михайловна забеспокоилась всерьез. Она острым женским чутьем угадывала что-то новое в поведении мужа. Вернее, не новое, а давно забытое и только вновь возрожденное. Так бывало всегда, когда приближался с очередной весной очередной полевой сезон. Только тогда они загорались оба. Они становились какими-то иными. У них словно бы вырастали крылья за спиной… И сладко, радостно было на душе, прямо петь хотелось. Откуда только силы брались?

Ольга Михайловна подошла вплотную к мужу, взяла под руку, прижалась лицом к старой кожаной куртке, от которой вдруг пахнуло не старой залежавшейся вещью, а сладкой прелью таежных распадков, дурманящим запахом слежалой хвои и еще чем-то знакомым, родным и почему-то забытым. Она только тихо, чуть слышно, произнесла:

– Ты… Ты серьезно?

Он кивнул. У нее тонко, словно впилась игла, кольнуло под сердцем. Она поняла все. Без слов. Только для большей ясности спросила:

– Значит, опять?

– Опять.

– Не хватало еще тебе на старости лет!..

– Не ты ли еще вчера утверждала обратное? – Вадим Николаевич, подлаживаясь под ее голос, произнес: – Сорок – это возраст мужского расцвета!

Она грустно улыбнулась. Да, так говорила… Вчера говорила! И ощутимо почувствовала надвигающуюся разлуку, потому что сама она никуда и ни за что не поедет. Пусть сам, пусть один… Только обидно, конечно. Слезы как-то сами навернулись на глаза. Она попыталась сдержаться. Нечего раскисать… Мужа она хорошо знала, если что надумал – не удержишь. И не отговаривай, бесполезно. И с грустной улыбкой спросила:

– Надеждам свойственно оживать?..

– А ты еще помнишь? – оживился муж. – Не забыла?

– Конечно, помню. Жизнь прожита с этим, – и глубоко, печально вздохнула. – Значит, как у Марка Твена?

– Как у Марка Твена.

– Надеждам свойственно оживать… – начала опять она.

– …пока человек молод и не притерпелся к неудачам! – закончил Вадим Николаевич и обнял жену, прижал ее к себе, повторив: – Пока человек молод и не притерпелся к неудачам!

5

– Да, вот именно! Пока не притерпелся к неудачам! – Вадим Николаевич вслух произнес эту памятную для его сердца фразу, делая ударение на первое слово, на грустное «пока», и неспеша затянулся, вбирая в себя теплый успокаивающий папиросный дымок, медленно, через обе ноздри, выпустил его длинной голубоватой струей и снова повторил: – Пока не притерпелся к неудачам!

Четвертый год он в горах Мяочана. Четвертый год! Разгадывает тайну Черной горы. Первые два года был в полевой партии, а потом – приехал в командировку, вроде инспектора-консультанта, думал, на месяц-другой, а вышло – надолго. Заболел начальник экспедиции, и Вадиму Николаевичу пришлось временно возглавлять ее, пока не утвердили начальником Казаковского. Так и осел здесь, в Мяочанских горах, главным геологом. Подумать только, как время днями щелкает, словно лесные орешки раскалывает, один за другим, один за другим… И всё – некогда! Некогда остановиться, некогда передохнуть, некогда оглядеться и подумать. Закрутился, завертелся в вихре событий, стремясь во что бы то ни стало быть главной центральной осью, быть лидером, но лидерство почему-то получалось не такое, как хотелось, и он оказывался где-то около, где-то рядом, двигаясь как бы по касательной, но не по главной направляющей. Был в самой гуще событий и в то же самое время почему-то получалось так, что он оказывался где-то сбоку, на вторых ролях. Он предугадал месторождение, а открыл его другой. Открыл у него, Вадима Николаевича, на глазах и на том месте, где он проходил не раз… И тут, в экспедиции… Странное положение! Удивительно странное! Без него, Вадима Николаевича, здесь не могут, но и с ним тоже не могут. А он сердцем привязан к Мяочану, к Черной горе своей, которую он выстрадал, предугадал и которую полюбил. Без нее уже и не мыслил дальнейшей своей жизни.

Вадим Николаевич подошел к окну, открыл форточку. За окном стояла темнота, плотная, как черная стена, которую, казалось, можно было даже потрогать руками. Ветер поутих, и ветка перестала назойливо барабанить в стекло. Анихимов чуть высунул голову в форточку. В лицо пахнуло ночной свежестью и прохладной сыростью. Несколько холодных капель дождя хлестнули по лбу, по щекам. Он с наслаждением вдохнул ночной воздух, освежающий, бодрящий, густо настоенный на ядреной хвое, еловой смоле и на увядающем таежном разнотравье. Невольно прислушался: поселок продолжал жить и ночью. Доносился торопливый перестук молотков, тюканье топора, повизгивание пил и ножовок. Люди, отработав днем на производстве что положено и даже больше, да плюс еще обязательные два часа стройповинности, введенной Казаковским, снова трудились, теперь для себя, обустраивались, возводили жилища, готовились к предстоящей зиме. Правда, трудились не все. Вдали, на окраине поселка, светились окна больших палаток, в которых жил народ пестрый и разношерстный – там разместились и канавщики, и разнорабочие, и строители, – и оттуда сейчас доносились нестройные пьяные голоса. Пели про то, как бродяга Байкал переехал. И вдруг песня оборвалась, послышались выкрики, ругань. Кто-то кого-то бил, потом завязалась групповая потасовка… Раздался чей-то отчаянный вопль, и как-то сразу все стихло. Немного погодя опять запели хриплыми голосами…