Георгий Свиридов – Тайна Черной горы (страница 56)
Вадим Николаевич, меряя шагами свой крохотный кабинет, куря папиросу за папиросой, снова и снова думал о том, что правы, тысячу раз правы те мудрецы поисковики, которые не раз утверждали: «Когда начинается инженерная механизация разведки, тогда же и кончается настоящая геология!» А Казаковский не только по образованию, но, как кажется Вадиму Николаевичу, – а он редко ошибается в людях! – по самому складу своего характера принадлежит к той категории людей, которые с детства влюблены в механизмы, превозносят их выше всего на свете, как главную силу современного мира, и соответственно требуют от живых людей, от простых смертных, как и от бездушного железа, четкой исполнительности, пунктуальности в делах, планомерности в работе и всех иных прочих составных частей, непосредственно связанных с дисциплиной, твердым распорядком и промышленно механизированной организацией производства. Словно забывая, что они живут в тайге, а не в городе, и работают в геологии, а не на машиностроительном заводе.
В кабинете стало холодно, и Вадим Николаевич закрыл форточку. Печь давно остыла. Взглянул на часы – стрелки показывали приближение полуночи. В конторе стояла тягучая тишина, лишь из диспетчерской доносилось легкое поскрипывание стульев – дежурный ворочался на них, устраиваясь поудобнее, – до рассвета еще далеко. Несколько раз мигнула лампочка, давая условный сигнал жителям поселка, что скоро полностью отключат ток до утра – в экспедиции, опять же по распоряжению Казаковского, экономно расходовали горючее.
Вадим Николаевич ясно представлял и третью позицию, третью точку зрения на Мяочан – позицию управления. Он как главный геолог знал содержание руководящих бумаг, которые приходили из Хабаровска. И умел читать между строк то, что скрывали сухие канцелярские слова и столбцы цифр годовых и квартальных заданий. Планы-задания прироста запасов промышленных категорий разведанности – главные определяющие показатели, по которым оценивалась вся деятельность экспедиции, – были исключительно высокими. Непомерно высокими. И экспедиция постоянно перенапрягалась (нет, не зря он тогда отказался от поста начальника!), и, чтобы выполнить их, бросали «в бой» все наличные средства, людей и технику – буровые станки, проходческое оборудование, бульдозеры и весь транспорт, концентрируя все внимание только на одном – на детальной разведке месторождения. А из управления только и слышалось по радио, только и читалось в бумагах: давай-давай! Скорее, скорее! Темп, темп!
И Вадим Николаевич понимал, чего там, в управлении, хотели, к чему нацеливали труд большого коллектива. Чтобы как можно скорее отрапортовать, торжественно отметить, доложить под гром аплодисментов и медный гул оркестра! У них, казалось, только одно это и было на уме. О будущем, о завтрашнем дне Мяочана думать не хотели, вернее, по старинке, не привыкли. Возможно, еще и оттого, что до последнего времени на территории края не попадались такие крупные рудные зоны.
А руководство экспедиции у него на глазах, порой и за счет его геологических средств и возможностей, подчиняясь приказам сверху, лезло из кожи вон, чтобы выполнить программу, «выдать» план, вполне отчетливо представляя и свой завтрашний день, и печальный финал такого «всплеска», грустный итог шумного сиюминутного успеха: он достигался ценою больших затрат, ценою ненужного неимоверного перенапряжения людей и механизмов, а главное, печально-опасной ценой потери, а точнее, утраты перспективы. Перспективы на будущее – на поиск, на предварительную разведку, без которых немыслим завтрашний день экспедиции. А вот на них-то, на поиски, и не оставалось ни сил, ни средств, ни возможностей. Они просто не велись. От них отмахнулись, как за ненадобностью, там, в управлении. Их упорно вычеркивали из всех планов и предложений. Даже порой казалось, как говорил Казаковский, что в управлении «сознательно закрывают глаза», чтобы не видеть того, что нельзя не видеть! Вадим Николаевич полностью тут был согласен с Казаковским. Еще бы! Там посягали на дело, на поиск. А ведь поиск – это перспектива, будущее экспедиции. Без поиска, без заблаговременно выявленных и подготовленных геологами минерализованных зон к детальным горноразведочным работам, экспедиция в самом скором времени, через год-два затопчется на одном месте, попросту «задохнется». Никто не будет знать – где же большая руда? Никто не будет знать – куда направить усилия людей и техники?
Неужели придется опять все начинать с самого начала, с нуля?
Создание проекта и должно было решить все наболевшие вопросы. Вопросы, которые хорошо просматривались «снизу», на месте. Проект писали и переписывали, считали и пересчитывали, как говорят, «обсасывали», каждый пункт и каждое положение – и ведение горных разведочных работ, и налаживание поисковой разведки и предварительной оценки, учитывали и многое другое нужное и необходимое, с «заделом» на годы вперед. Каждый вкладывал в проект, в том числе и он, главный геолог, частицу своей души, частицу сердца, свои надежды, опыт, знания, расчеты, помноженные на искреннее желание сделать деятельность экспедиции более продуктивной, экономичной и эффективной.
Проект обсуждали еще раз, внесли в него поправки и дополнения, в том числе и его, Вадима Николаевича, однако он по своей сути остался неизменным – упор делался на комплексную разведку подземных богатств. Перепечатали, скрепили подписями, расписался и он, Вадим Николаевич, и с нарочным отправили в Хабаровск на утверждение.
Отправить-то отправили, а сомнения у Вадима Николаевича остались. И которую неделю они не дают ему покоя, точат изнутри, как въедливые червячки, волнуют, будоражат, как бы подталкивая к столу, к бумаге. Пиши, объясняйся! Тебя в управлении знают. Сам Виктор Андреевич с тобой считается, он-то поймет и поддержит. Действуй энергичнее! Черт побери, имеешь же ты законное право высказывать свое собственное мнение или нет? Спасай хоть свою часть, свои параграфы проекта!
И Вадиму Николаевичу становилось не по себе, когда он представлял ту реакцию, которая наверняка возникнет в управлении, когда там ознакомятся с проектом. И он думал о том, что начальник управления, уважаемый Виктор Андреевич Ермолов, так же, как и он сейчас, моментально «узрит» потенциальную опасность в том проекте, как в случайно обнаруженной и хитро установленной мине, подложенной под фундамент их привычной, суетливо-беспокойной и давно ставшей милой геологической жизни. Он даже мысленно увидел перед собой недовольное, нахмуренное лицо Ермолова и его остро-колючий взгляд, как бы спрашивающий: «А ты-то куда смотрел?»
Глава одиннадцатая
1
Недавно освобожденный из мест заключения Михаил Максимов любил, чтобы его именовали Чемпионом.
Возможно, он когда-то действительно, еще до войны, занимался в боксерской секции. Война ожесточила его. Вспыльчивый и злопамятный, он, как говорят, заводился с полуслова, с пол-оборота и дрался по любому пустяшному поводу, не щадил ни своих, ни чужих, применяя в потасовках боксерские приемы, особенно те, которые запрещены правилами. Что же касается его чемпионства, то тут в его биографии сквозил пробел, никаких документальных подтверждений не имелось, кроме устных уверений самого Михаила.
Среди работяг он имел и второе прозвище, которое употребляли в его отсутствие, за его спиной. За глаза его называли проще и обиднее – Михмак Кривоносый, сократив имя и фамилию в одно слово и намекая на перебитую переносицу, сломанную скорее в драке, чем на ринге.
Михмак Кривоносый появился в Солнечном в самом начале летнего полевого сезона, когда остро ощущалась нехватка в трудовых кадрах и принимали на временную работу любого мужика-пропойцу и по любым документам, лишь бы внешне выглядел крепким и здоровым, мог орудовать киркой и лопатой на пробивке канав и копке шурфов. А этот даже производил впечатление: высокий, худощавый, с сильными длинными руками, словно бы до всего достающими, и смелым нагловато-хищным взглядом чуть прищуренных колючих глаз. Через плечо на засаленном красном шнурке висела гитара, облепленная иностранными картинками юга: пальмами и загорелыми грудастыми красотками в трусиках. А с левого плеча свисал небольшой радиоприемник. А на пальце сверкало массивное затейливое золотое кольцо.
– Со мною верный друг – гитара семиструнная, и транзистор, спутник цивилизации. Культура на любой вкус! Оформляй, начальник, в тайге не пропадем! – усмехаясь, сказал Мишка, нахально глядя в лицо вербовщику, и, ударив по струнам, пропел, слегка гнусавя:
Максимов прибыл в Солнечный не один, а привел с собой дюжину осунувшихся работяг с опухшими лицами алкоголиков, называя их «моей бригадой», и вербовались они только на один полевой сезон, а там, как говорил Михмак, «поглядим-посмотрим». В его бригаде был и Андрей Кряч, спокойный и малоразговорчивый блатяга лет сорока, без особых внешних примет, которого в глаза и за глаза называли Молчуном.
Молчун, как и остальные, был одет в потрепанную выцветшую на солнце ватную стеганку, распахнутую на груди, в темный засаленный свитер, а на ногах – обычные кирзовые сапоги. Только на голове у Молчуна красовалась приметная шапка. Дорогая, из пыжика. Пушистая, ворс огнем отливал. И золотое кольцо на безымянном пальце, как и у Михмака, затейливое, самодельное, тяжелое. А на кольце маленький череп зубы скалит. Ловко так сделан тот череп, пугающе.