Георгий Свиридов – Стоять до последнего (страница 42)
«…Она не пыталась бежать…»
«Шафрову доставили в немецкую комендатуру, и она призналась во всем».
И ниже жирными буквами германское командование сообщило:
«Пятьдесят заложников, жители города Брюсселя, сегодня утром выпущены на свободу».
Рубцова смотрела на газету, и слезы сами накатывались на глаза. Она провела ладонью по фотографии отважной женщины, разглаживая складки на бумаге. Сознание отказывалось верить в действительность.
— Прости меня, тезка… Прости…
На попутной военной машине Миклашевский добрался до Пушкинской площади и, поблагодарив водителя, спрыгнул на утрамбованный колесами снег. Утро только вступило в свою силу, и зимнее неяркое солнце, как боевая медаль, низко висело на выцветшем синем небе, лаская лучами засыпанные снегом дома, голые деревья, высветляя длинные и толстые серые колбасы аэростатов, которые плавно покачивались в небе, натягивая железные струны тросов. После сумрачного Ленинграда, его пустынных заснеженных улиц, после обстрелов и бомбежек Миклашевскому родная Москва показалась далеким тыловым городом. Люди ходили без опаски, двигались автомашины, позванивали трамваи…
Вскочив в подошедший трамвай, Игорь прошел к передней площадке. Трамвай покатил вниз по Тверскому бульвару. На бульваре, среди деревьев, мальчишки и девчонки сооружали снежную крепость. Пожилая дама вела на поводке гладкого бульдога. Военный с перебинтованной рукой шел с девушкой, и оба весело смеялись. Шла обычная жизнь большого города.
Старенький трамвайный вагон, покачиваясь и погромыхивая на стыках, звеня пронзительно и весело, катился вдоль бульвара по сверкающим на солнце рельсам. Миклашевский заглянул в кабину вагоновожатого. Там сидела молодая девушка с довольно приятным румяным, здоровым лицом, закутанная шерстяным платком, из-под которого выбивались темные волосы. Она напряженно смотрела вперед сузившимися, слегка раскосыми глазами и цепко стискивала пальцами рычаг управления.
Трамвай подошел к Никитским воротам, и Миклашевский спрыгнул с подножки. Помахал рукой вагоновожатой, которая оглянулась на него. На Никитской площади, возле памятника Тимирязеву, лежали рядами мешки с песком, припорошенные снегом, а за ними была установлена полуавтоматическая зенитная пушка. Ее длинный ствол, выкрашенный белыми пятнами, смотрел в морозное небо. Около пушки расхаживал хмурый часовой, одетый в новый дубленый полушубок и серые валенки. «Свой брат, — подумал Миклашевский, направляясь по улице Герцена к своему переулку. — Служба тут не та, что у нас на Ладоге. Столица!»
Ноги, казалось, сами несли Игоря вперед. Ему даже стало жарко. Вот и переулок. Школьники стайкой бегут навстречу, с портфелями и сумками. Мальчишки кидаются снежками в девчонок. Игорь, стараясь унять волнение, входит в неприметный, обшарпанный и До боли знакомый подъезд. Лестница на второй этаж, железные перила… Глотнув воздух, Игорь поднимает руку и нажимает кнопку электрического звонка. За дверью раздались шаги. «Кто? Мама? Тетя Александра?!» — гадает Игорь, напряженно ожидая.
Дверь наконец открывается, и показывается голова соседки Марии Степановны. Она ничуть не изменилась. Те же морщины, тот же красно-бронзовый волос, завитый в локоны, и под глазами набрякшие мешки.
— Вам кого, молодой человек?
— Здравствуйте, Мария Степановна…
— Простите, но я вас… Неужели Игорь? — она порывисто обнимает Миклашевского, как близкого, заводит в коридор, включает свет. — Вырос-то как, изменился! Худой уж больно! Неужели и на фронте с продуктами плохо?
Миклашевский снял с плеч тощий вещмешок, положил его на стоявший у стенки теткин сундук. Дверь в теткину комнату была закрыта висячим замком. Раньше, как помнил Игорь, тетка никогда не пользовалась навесными замками. Значит, уехала давно и надолго. Дальше по коридору дверь в комнату матери, где прошли его детство и юность. Высокая дверь, обитая черным дерматином, также заперта плоским увесистым замком.
— Ключи у меня… Оставили. Сейчас вынесу, Игорь, — тараторила соседка, направляясь в свою комнату. — И письмо от твоей мамаши… Она с госпиталем две недели назад уехала. Пишет, что они теперь на Урале, в городе Ижевске…
Игорь не стал открывать и заходить в свою комнату. А что ему, собственно, делать одному в пустой комнате?.. Он подержал на ладони ключи и вернул их соседке.
— Знаете, я по пути… Забежал на пару минут. Спрячьте ключи. Можно, я от вас позвоню?
Миклашевский вынул из нагрудного кармана записную книжку и позвонил по номеру, который дал ему в Ленинграде Семен Васильевич.
— Полковник Ильинков слушает, — раздался в трубке глуховатый голос.
— Докладывает лейтенант Миклашевский, — сказал Игорь. — Прибыл в Москву.
— Где находитесь?.. На аэродроме?..
— Нет, дома… у Никитских ворот. — Игорь назвал адрес.
— Сейчас высылаю машину. Мы давно вас ждем.
Мария Степановна смотрела на Миклашевского и не могла найти ответа на мучившие ее вопросы. А когда Игорь ушел, она побежала к дальнему окну, выходившему в переулок, и увидела, как подкатила черная легковая машина, как вышел из нее шофер и распахнул перед Миклашевским услужливо дверцу.
— Кто бы мог подумать! — тихо сказала сама себе Мария Степановна. — Расскажи людям — не поверят.
Через час Миклашевский находился на четвертом этаже массивного многоэтажного здания, в кабинете полковника Ильинкова. Разговор был очень коротким.
— Завтра приступим к работе, — сказал Ильинков, — а сегодня устраивайтесь и отдыхайте.
Потом Миклашевского провели вниз, в полуподвальное помещение, откуда распространялся вкусный запах жареного мяса и наваристого бульона. Повар, принимая у Игоря талоны, полюбопытствовал:
— Откуда ты такой доходной, лейтенант?
— Я?.. — переспросил Игорь, глотая слюнки. — Из Ленинграда я…
Повар несколько секунд с любопытством разглядывал Игоря, ничего в ответ не сказал, а, зачерпнув со дна погуще, налил в тарелку по самые края густого горохового супа, похожего на кашу, подбросил туда еще вареного мяса, на второе наложил горку макаронов по-флотски, обильно полив сверху маслом, и все это подал Игорю.
— Ешь, друг, набирайся силенок!..
Глава пятая
Вальтер провел «мерседес» по тесной улочке. В пятом от угла доме на четвертом этаже снимала меблированную комнату Марина Рубцова. Впрочем, она и сейчас снимает ее. И живет там. Даже в тот тяжелый субботний день, когда им удалось вывезти в чемодане рацию, Марина вечером возвратилась «домой». Только с той субботы связь с Центром они ведут из другого места, из мансарды бельгийского инженера-химика, дом которого находится неподалеку от Рюпель-канала.
В тот же вечер, едва Марина закончила «разговор» с Москвой, Вальтер устремился на своей машине в город — хотел проверить, как поведет себя тот непонятный автофургон. Но около булочной громоздкого грязно-серого автофургона уже не оказалось. Лишь широкие рубчатые следы у самого тротуара напоминали о том, что здесь находилась крупная машина. И Вальтеру стало ясно — гестаповцы засекли их передатчик, а теперь пытаются запеленговать и установить место, откуда идут позывные в эфир.
«Не надо торопиться с выводами, — сказал тогда Вальтер сам себе, — надо подождать и проверить».
И вот он почти ежедневно приезжал на узкую улицу, похожую на каменное ущелье, и оглядывал ее от начала до конца. И не только ее, а заодно просматривал и все близлежащие улицы и переулки. Однако нигде вокруг не было никаких автофургонов. И понял, что не ошибся в своих предположениях. За ними охотятся. И он впервые почувствовал себя одиноко и страшно в этом чужом ему городе, красивом и хмуром.
Вальтер — впрочем, это было его настоящее имя, данное ему родным отцом, лихим красным командиром, в прошлом рабочим с Пресни, в память своего погибшего под Царицыном друга и комиссара, немца по национальности, — Вальтер Кураков, лейтенант госбезопасности, сейчас ничего другого не желал бы, как очутиться где-нибудь под Москвой, быть в рядах наступающих войск…
Но у него в кармане лежит паспорт на имя Вальтера Лангрена, и московское начальство поручило выполнять боевую задачу. Сведения, которые он получает и передает Марине, а та в свою очередь посылает их в Центр, вся его работа оценивается довольно высоко. Там, на фронте, много храбрых и более опытных лейтенантов, которые легко заменят его, однако здесь его заменить трудно. Он это понимает и знает, что у него, где бы ему ни приходилось быть, пожизненно остается в душе чувство вечной и кровной связи с Родиной, а долг и честь будут всегда законом его сердца и поведения.
Он тоже воюет, но бои здесь совсем иного характера. Противник где-то рядом. Вальтер ни разу не видел его в лицо, того гестаповского офицера, который командует техническими средствами, однако уже по одному автофургону можно смело сказать, что у того на плечах котелок варит. Вальтер так и подумал: «котелок варит».
Новое место для рации тоже небезопасно. Система радиоперехвата у немцев работает четко, это уже не секрет. «Теперь следует ожидать появления автофургона поблизости от Рюпель-канала, — размышлял Вальтер. — Они наверняка уже зафиксировали наши выходы в эфир».
И он не ошибся. Через два сеанса неподалеку от дома инженера-химика уже курсировал грязно-серый автофургон. Вальтер снова перевез рацию на старую квартиру, в комнату на четвертом этаже. Марина, приняв чемодан, старалась быть непринужденно веселой, но по глазам было видно, что она взволнована.