Георгий Свиридов – Стоять до последнего (страница 41)
— Простите, но я по-немецки не говорю, — сухо ответила Марина, продолжая шагать.
Один из них, видимо, сам Генрих, стал, коверкая слова, говорить на французском, но его собутыльник перебил, отпустив непристойность на немецком:
— Оставь эту воблу, а то она еще, чего доброго, согласится!
Марина вспыхнула: «Спокойнее, ты же не понимаешь, что они лопочут, — говорила она сама себе, — главное, не отвечать!»
— Фриц, ты ни черта не смыслишь в женщинах, — отозвался Генрих и выразительно причмокнул. — Такую подарит ночь, век будешь помнить!
Марина шла и размышляла о своем: «А знают ли они о делах под Москвой?»
Ни берлинские, ни тем более местные газеты и словом пока не обмолвились о крупном поражении фашистов. Правда, бельгийцы все же знали о русской победе. Среди брюссельцев тайно распространялась небольшая подпольная газета патриотов «Радио Москвы».
Миновав площадь, Марина углубилась по проспекту. Солнце, выглядывая из-за облаков, освещало теплыми лучами величавые здания банков, роскошные дворцы, гостиницы, магазины, рестораны, кинотеатры… По проспекту катились длинные, как корабли, легковые автомобили, и в них восседали какие-то важные господа, дамы, нарядные, в меховых накидках. Одна дама сидела с белым пуделем на руках, и пес, высунув красный язык, деловито оглядывал прохожих.
Рубцова дважды прошлась по проспекту, как говорится, поглядела на людей и себя показала. Хотела пойти в кино, но раздумала, вспомнив, как прошлый раз к ней подсели два пьяных немца и начали нагло приставать, а публика вокруг молчала, словно ничего особенного не происходило.
Марина шла не спеша, раздумывая, куда ей свернуть, чтобы выйти на соседнюю улицу, где есть одно неброское и вполне приличное кафе. Вдруг вдали проспекта, за домами, в сиреневой дымке, где-то на окраине города взметнулся в синеву неба оранжево-серый фонтан и глухо донесся раскат взрыва. Гуляющая публика сразу застыла на месте, а потом чинно, но довольно быстро стала растекаться. Проспект пустел на глазах.
— На химическом заводе! На химическом заводе взрыв! — прокричал длинноволосый парнишка, кативший на велосипеде.
А через несколько минут, разгоняя встречный транспорт ревом сирены, по проспекту в сторону химического завода промчались четыре крытых немецких грузовика, в кузовах которых сидели вооруженные солдаты…
Марина смотрела вслед машинам и чуть улыбалась.
«Спешите, скорее спешите понюхать дыма и гари, — думала она. — Патриоты Брюсселя шлют привет».
В кафе было людно и весело. Приглушенно играла музыка. Марина в хорошем расположении духа (только что Брюссель салютовал взрывом русскому наступлению) заняла свободный столик у окна. Официантка принесла ей чашечку кофе и взбитые сливки. Но не успела Марина поднести чашечку к губам, как над ее головой раздался приятный мужской голос:
— Если вы не возражаете, я займу свободное место. Перед ней стоял немецкий офицер военно-воздушных сил, высокий, худощавый блондин с довольно приятными чертами лица. Серо-голубая форма летчика ему шла. Марина не уловила обычной нагловатой самоуверенности победителя, а скорее увидала смущение молодого вполне интеллигентного человека. И он, опережая Марину, сказал:
— Не говорите, ответ я прочел в ваших глазах… Они у вас выразительные!
Он говорил искренне, и эта искренность тронула Марину. Она тут же, без всякого намека на флирт, произнесла спокойным тоном:
— Вы первый, из всех ваших… который обращает внимание на выражение взгляда.
— Польщен вашей оценкой. Так вы не возражаете?
— Вы же все равно сядете, — сказала Марина равнодушно.
— Если не хотите, я поищу себе другое место.
— Мне все равно.
— Тогда я сяду. Благодарю вас, — он сел напротив, и Марина почувствовала приятный запах мужского одеколона. — Если вы не возражаете, я закажу коньяк?
Офицер положил на стол толстую книгу и газету, подозвал официантку и заказал коньяк и кофе. Марина стрельнула по обложке книги: «Гете. Том первый».
— Можно вам задать вопрос? — спросил офицер.
— Пожалуйста, — Марину начинала увлекать эта игра в благородство. «Надолго ли тебя хватит, лейтенант? — думала она. — Когда же предложишь себя в друзья: сейчас или после первой рюмки?»
— Скажите, почему бельгийские женщины так враждебно настроены к нам, немцам?
«Начало оригинальное, но смысл старый», — отметила Рубцова.
— Могу ответить только встречным вопросом, — сказала ему Марина. — Неужели вы, покорив нашу страну, уже считаете, что каждая бельгийка должна стать наложницей и ублажать вас?
— Простите, но вы слишком резки и делаете преждевременные обобщения.
— На основе, так сказать, личного опыта, — ответила Марина. — По улице днем пройти невозможно, а вечером и подавно.
— Приношу извинения за всех тех, кто когда-либо причинил вам неприятности, — произнес летчик, склонив голову, отчего его чуть вьющиеся белокурые волосы упали на широкий лоб. — Но не все немцы такие, как вы думаете.
— Спасибо, насмотрелась.
— Вы видели лишь десятки, сотни, может быть, даже тысячи. Но нас в Германии — миллионы. И все — разные люди, как и везде на земном шаре. Есть грубияны, а есть интеллигенты, есть наглецы и есть воплощение доброты и нежности, — он взял бутылку коньяку. — Разрешите наполнить вашу рюмку?
— Я не употребляю спиртного, — остановила его Марина.
— Понимаю, понимаю… Вам сейчас хочется встать и уйти, чтобы потом о вас не говорили, что вы «проводите время с немцами»… Верно? Угадал ваши мысли?
«Ну, если только такие мысли лейтенант прочел в моих глазах, так это великолепно!» — Марина мысленно усмехнулась «проницательности» офицера. И вслух произнесла:
— Почти угадали. Мне пора.
— Благодарю за компанию, — ответил офицер и потянулся за газетой, одним этим жестом он давал ей понять, что понимает и принимает «нежелание вести беседу».
Вдруг Марину словно ударило током: с газетной страницы на нее глянуло знакомое женское лицо. Удивительно знакомое. Марина всмотрелась в фотографию. Светлые волосы, расчесанные на пробор, открывали высокий чистый лоб. Открыто и немного испуганно смотрели на Марину глаза ее. Полные, четко очерченные губы плотно сжаты, в уголках застыла горестная складка. Лицо простое и не слишком выразительное. «Я знаю эту женщину, — первое, что подумала Марина. — Но где и когда мы встречались?» Она только теперь обратила внимание на крупные жирные буквы, которые шли по всей ширине газетной полосы. Марине была видна часть газеты, и она прочла: «…ийца поймана».
Марина снова взглянула на фотографию, пытаясь найти связь между портретом женщины и заголовком. В заголовке речь шла о каком-то убийстве. Марина это поняла сразу. Но при чем тогда здесь фотография? Да и о каком убийстве идет речь? Кого все-таки поймали?
Конечно же, на все вопросы можно получить ответ тут же, не поднимаясь со стула, но для этого необходимо продолжить разговор с немецким офицером, который так демонстративно углубился в чтение. Но вот именно продолжать беседу Марина и не желала. Она понимала, что стоит ей лишь задать один вопрос, как на лице летчика мелькнет внутреннее торжество победителя, победителя мужчины над женщиной, и он, расплывшись в галантнейшей улыбке, начнет «ухаживать». А тогда трудновато будет от него отвязаться.
«Где же я встречала эту женщину?» — снова подумала Марина, поднимаясь со стула.
— До свидания.
— Благодарю за компанию, — отозвался летчик.
Рубцова вышла из кафе. Короткий декабрьский день быстро угасал.
Марина посмотрела по сторонам, ища мальчишек, продавцов газет. Слева, неподалеку от кафе, бойко торговал безногий инвалид. Он держал в руке пачку газет.
— Последние новости! Она сама сдалась комендатуре!.. Последние новости. Пятьдесят заложников на свободе!..
Рубцова купила газету и с самым небрежным видом развернула ее. Еще раз взглянув на фотографию, Марина сразу вспомнила и узнала женщину. Вспомнила неожиданно и краткую встречу в кафе. Неужели она? Рубцова тогда приняла ее за провокатора. Особенно насторожило Рубцову тогда то обстоятельство, что незнакомка, ко всему прочему, еще и назвала себя Мариной…
Хотелось остановиться и прочесть все подробнее. Но бельгийские женщины, как принято здесь, будто бы не интересуются политикой. Марина не видела, чтобы женщины читали газеты на улице. А привлекать внимание к себе ей было ни к чему. Марина спрятала газету в сумочку и поспешила домой.
Всю дорогу в трамвае она сидела, отвернувшись к окну, мысленно уносилась назад, в тот хмурый субботний день, когда встретила эту женщину, которая носила ее русское имя. Б ушах звучали сказанные той Мариной слова, сказанные с болью и грустью: «Неужели во всем Брюсселе не найдется хотя бы одного храбреца, который мог бы всколыхнуть застывшее болото позорной жизни!»
…Взбежав к себе на четвертый этаж, Марина заперла дверь и, включив свет, торопливо развернула газету. Пробежала экстренное сообщение германского командования:
«…Террористка Марина Шафрова, убившая на площади Порт де Намюр помощника военного коменданта, сдалась в руки властей и призналась в своем преступлении…»
«Она совершила и второе покушение на немецкого офицера. На этот раз это был капитан германской армии…»
«Марина Шафрова подкараулила его на бульваре и тоже нанесла удар ножом…»
«На его предсмертный крик прибежал патруль и задержал красную террористку…»