Георгий Свиридов – Стоять до последнего (страница 21)

Тонко и нервно зазвонил полевой телефон. Связист крутанул ручку и схватил трубку:

— Алло, алло!.. Да, «Чайка» слушает!.. Слушает, говорю, «Чайка»! — и, прикрывая ладонью микрофон, повернулся к Оврутину: — Лейтенант, связь! Тебя вызывают, — и добавил удивленным шепотом: — Из Ленинграда…

— Откуда?

— Из штаба фронта, говорю…

Кирилл выхватил телефонную трубку, прижал к уху:

— Лейтенант Оврутин слушает!.. Кто-кто?.. Товарищ командующий?! — Кирилл вытянулся, одергивая левой рукой гимнастерку, словно командующий находился рядом. — Здравия желаю, товарищ генерал!

Приглушенный голос тихо доносил тревожную весть: фронт под Псковом немцы прорвали. Дорога на Лугу оказалась открытой. Части стрелковой дивизии, отходящие из района Дубоновичи к Лужскому рубежу, которые должна прикрывать батарея с воздуха, внезапно попали под удар прорвавшихся танков и авиации… Вот-вот немецкие танки появятся перед батареей.

Командующий приказывал и лично просил лейтенанта Оврутина и всех бойцов батареи остановить врага и продержаться. Продержаться сколько возможно, час, два часа!.. За это время там, за спиною зенитчиков, создадут более надежную преграду.

У Кирилла вспотели ладони. Командующего фронтом он видел лишь издалека на первомайском параде, никогда не предполагал, что тот может обратиться так прямо лично к нему… Оврутин отвечал быстро, срывающимся голосом. Он хотел было сказать командующему, что впереди нет пехоты, нет охранения и фланги открыты… Но по тону обращения понимал, что там, в штабе фронта, все знают.

— Есть держаться! — крикнул в ответ Оврутин, удивляясь странной бодрости своего голоса. — Будем держаться, товарищ генерал!..

Генерал простился. Просил передать бойцам, что верит в их мужество, и повесил трубку. Оврутин еще держал ее некоторое время, плотно прижимая к уху, потом понял, что разговор окончен, бросил, посмотрел в даль шоссе, откуда доносился глухой рокот, где в небе, если прильнуть к стереотрубе, видны маленькие самолетики. И он своими щеками, напряженным телом вдруг ощутил, как пахнуло из той дали огнем, услышал в глухом рокоте бесстрастный голос приближающейся судьбы. Не хотелось верить, что через час-полтора земля здесь встанет дыбом… А вслух сказал:

— Все правильно! Исключительные обстоятельства требуют исключительных действий.

Мысли в голове Оврутина проносились, как кадры в кино. «Вот и дождался приказа… Там, оказывается, все знают. Все!.. И рассчитывают на нас, — он смотрел на поблескивающий голубоватый асфальт, чем-то похожий на речку, сам не зная, зачем он все смотрит на шоссе, и ощущал неприятный холодок, который липко охватывал и проникал внутрь. — Мы на острие!.. На самом острие… И на нас — волна, вся махина!.. Мы должны задержать. Вернее, лишь удержать на какое-то время… И все».

Неопределенность рассеялась. Приказ есть приказ!.. Но почему-то вдруг обида хлестнула в лицо, вопиющая, как ему показалось, несправедливость судьбы, случайно сложившиеся обстоятельства поставили его перед гранью небытия… Шансов выжить один к ста или совсем никаких! Зенитная батарея лишь маленькая затычка в большой дыре, которая возникла в днище корабля… Будущего, о котором мечтал, просто завтрашнего дня может и не быть. Жизнь и может кончиться именно сегодня. А надо что-то делать, надо что-то делать!

Он провел ладонью по щеке, по шее и пальцами ощутил на петлице выпуклую глянцевую поверхность лейтенантских кубарей. Маленькие строгие квадраты, знаки воинского отличия, вдруг воскресили в возбужденном мозгу памятное торжественное построение в артиллерийском училище, и Кирилл, как наяву, услышал слова седого полковника: «Советская Родина верит вам и надеется на вас!» Они стояли тогда гордые и счастливые своей судьбой в новой парадной форме.

Кирилл с трудом оторвал от земли застывшие и отяжелевшие ноги, сделал шаг, второй и в то же самое время тренированным командирским взглядом охватывал боевую позицию, которую хотел сделать неприступной. «Нет, мы не затычка в большой дыре!.. Нет, мы артиллерия, — зло и с какой-то отчужденной решимостью повторил он про себя. — Мы им покажем! Через нас не так просто пройти! Дорого им это обойдется! Надо всем… командирам орудий и бойцам рассказать о приказе и просьбе командующего…»

— А мне что делать, товарищ командир?

Оврутин хмуро окинул взглядом девушку в красноармейской форме с санитарной сумкой на боку, пытаясь вспомнить, что он ей говорил в прошлый раз, но никак не мог вспомнить — то ли приказал уходить из расположения батареи, то ли разрешил остаться. Он лишь сухо сказал:

— Ты еще здесь?

— Вы же приказали стоять, вот и стою, — ответила Лариса и тут же быстро предложила: — Разрешите, я буду помогать бойцу отвозить раненых? Разрешите?

Оврутин утвердительно махнул рукой.

Глава десятая

Первым немецкие танки увидел Миклашевский. Он находился в командирском ровике и заметил красную ракету, которая взметнулась вдалеке над лесом и тусклым фонарем повисла в небе.

— Лейтенант, ракета!

Красной ракетой разведчики, высланные вперед, извещали о противнике. Миклашевский, прильнув к стереотрубе, заметил на шоссе танки. Через несколько минут их можно было видеть простым глазом. Тупоносые, с короткоствольными пушками, выкрашенные в серый цвет фашистские машины катили по голубоватому асфальту.

— Дистанция тысяча девятьсот метров, — докладывал Миклашевский. — Дистанция тысяча семьсот метров…

— По танкам на шоссе!.. Наводить в головной!.. Бронебойными!..

Танки приближались, уже отчетливо слышался железный скрежет, лязг гусениц и глухой рокот моторов. Вот они показались на последней вершине, от которой асфальтовая лента бежала прямиком через широкое поле, через луговую пойму к возвышенности, где укрылась зенитная батарея. Две женщины, косившие сено, заметили танки. Сначала они попятились, потом, не выпуская из рук кос, пустились бежать к лесу.

— Еще танки! — Игорь, приникнув к стереотрубе, торопливо считал: — Восемь… Десять… Четыре бронетранспортера… Два грузовика с солдатами… Опять танки!.. Пять… шесть… восемь… десять…

У Игоря пересохло в горле, и он ощутил напряженное волнение, как перед поединком на ринге. Приближающийся гул моторов, лязг гусениц и скрежет заполняли все пространство. Надвигалось что-то тяжелое, страшное. Пыль, поднятая гусеницами, окутывала серые машины.

— Первые подпустить ближе! — кричал в телефонную трубку хриплым голосом Оврутин. — Первый берет Червоненко… Орудие Червоненко по первому прямой наводкой… По второму — Беспалов… Без команды не стрелять!..

Бросив трубку связисту, Оврутин снова приник к биноклю. Он уже жил иной жизнью. Оврутин оценивал, прикидывал, высчитывал. Передние два танка вырвались вперед. Конечно, они только и дожидаются, чтобы по ним открыли огонь. Не выйдет! Оврутин закусил губу, заставляя себя не сорваться, не выкрикнуть последнюю команду.

— Миклашевский!

Игорь, оторвавшись от стереотрубы, вытянулся перед взводным:

— Я здесь, товарищ лейтенант!..

— Бери Александрина и ездовых. Если прорвутся, глуши гранатами и бутылками со смесью! Ясно?

Миклашевский понимающе кивнул и, пригнувшись, побежал по ходу сообщения. За его спиною раздался срывающийся голос Оврутина:

— Ого-онь!!

Орудие Антона Петрушина находилось на правом фланге. Расчет потрудился на совесть: зарылся в землю, укрыл зенитную пушку, проделал ходы сообщения. Наводчик Любанский и заряжающий Тагисбаев нарубили крупных еловых веток и закрыли ими бруствер. Когда появились первые два танка, зенитчики по команде комбата раскрыли ящики со снарядами. Сотейников, примостившись неподалеку от пушки, держал на коленях снаряд. «Только бы пронесло!.. — шептал он тихо. — Только бы мимо… Детки мои, милые детки!..»

Любанский, усевшись на жестком сиденье наводчика, жадно курил, выпускал через нос голубоватую струйку дыма, словно в каждой затяжке таились неведомые силы, могущие принести облегчение. Насмешливая веселость и бравада, словно шелуха, слетели с него. Перед опасностью, перед надвигающейся неизвестностью Любанский впервые подумал, что здесь, в таком неравном бою, можно запросто погибнуть. Танки движутся, как и на полигоне, но они не фанерные, не безответные. За первыми двумя катятся еще два десятка, и земля тихо вздрагивает от гула и тяжести. Двадцать стволов могут разом плюнуть снарядами, скомкать и перемешать с землей железо и косточки. Выбросив щелчком окурок, Любанский вынул из нагрудного кармана маленький вышитый носовой платок и стал старательно, словно в данную минуту это было самым главным и важным, протирать прицельное приспособление.

— Бронебойным! — выкрикнул Петрушин, торопя расчет. — По головному!.. Дистанция тысяча четыреста!.. Прицел…

Любанский, спрятав носовой платочек, приник к резиновому наглазнику и быстро поймал в перекрестье прицельной трубы тяжелый танк.

— Сидит на крестике! Командуй, старшой!

— Еще двести метров! Еще чуть-чуть! — Антон Петрушин давно сам готов пальнуть по надвигающейся железной лавине, но вынужден подчиняться приказу лейтенанта. Он еще раз окинул взглядом свою позицию, остро почувствовал ее незащищенность. Зенитное длинноствольное орудие без броневого щитка, укрытое лишь свежевырытым земляным бруствером, да притихшие выжидающие номера расчета. Приподнимая головы, они жадно вслушивались в надвигающийся танковый гул.