Георгий Скребицкий – Наши заповедники (страница 45)

Мои сомнения кончились сразу, как только я вышел из вагона. Меня встретил сотрудник заповедника — препаратор Сережа. Мы с ним дошли до пристани, сели в рыболовецкий катер и поплыли к видневшейся вдали оконечности полуострова.

Сидя на борту катера, я с интересом осматривался по сторонам. Мы пересекали узкую горловину залива. Слева он постепенно расширялся километров на пять-шесть.

Первое, что меня невольно поразило, это необыкновенно спокойная гладь воды. Хотя дул небольшой ветерок, но никакой волны не было заметно.

Вдали от берега, на воде черными точками виднелись стаи птиц, вероятно, дикие утки. Я достал из сумки бинокль, чтобы рассмотреть их, взглянул н не поверил глазам: да это вовсе не утки, а длинноносые кулики! В полукилометре от берега они спокойно расхаживали по заливу по колено в воде.

— В заливе воды почти совсем не осталось, — сказал Сережа. — Если бы не тина, его весь с берега на берег исходить бы можно. А для сообщения с Сарой прорыт фарватер, мы по нему и плывем.

Теперь я понял, почему вода в заливе не волновалась; там и волноваться-то было нечему — один ил да песок и только сверху тончайшая пленка воды.

— А ведь еще всего десять лет назад здесь к самому берегу приставали пароходы, — сказал Сережа, с грустью поглядывая на обсыхающее пространство залива. — Теперь Сара уже не остров, на севере он соединился с материком. А вот скоро и здесь залив дамбой перегородят, тогда в заповедник со станции прямо на машине ездить будем.

Мы подплыли к полуострову, сели в грузовую машину и через четверть часа уже были в усадьбе заповедника.

Мне хотелось поскорее взглянуть на те места, куда я заехал. Поэтому я быстро устроился в отведенной мне комнате и в сопровождении того же Сережи отправился побродить и осмотреть окрестности. —

Полуостров Сара — это длинная, очень узкая коса, отделяющая море от залива Малый Кызыл-Агач. У южной своей оконечности, вблизи усадьбы заповедника, ширина полуострова всего немного более километра. Посередине косы находится возвышенная часть, по которой проложена тропка, а по бокам заболоченные низины, поросшие осокой и колючим кустарником — терновником. Прямо за усадьбой заповедника, среди болотинок и кустарников, возвышается небольшая роща карагачей. Туда-то мы прежде всего и отправились поискать вальдшнепов. Они держатся здесь всю зиму. Но в этот раз нам не посчастливилось, вальдшнепов мы не нашли. Так мне и не удалось полюбоваться среди зимы на этих лесных долгоносиков.

— Раньше тут в зарослях водилось много фазанов и турачей, — сказал Сережа.

— А теперь куда же они девались?

— Да, видите, залив обмелел, остров соединился с берегом, разное зверье сюда и пожаловало: дикие коты, лисы, шакалы, всю дичь и перевели. Мы теперь хотим вот эту рощу огородить и опять сюда фазанов выпустить.

Разговаривая, мы подходили к группе старых, высоких деревьев.

На одном из них сидели пять огромных птиц — белохвостых орланов. При нашем приближении они слетели с дерева и, тяжело махая тупыми, будто обрубленными, крыльями, полетели в направлении залива.

— Зимуют у нас, — сказал Сережа. — А вот как наступит весна, так и полетят к вам, на север. Мало их здесь гнездиться останется.

Миновав рощу, мы пошли по заболоченной низине. Из-под самых ног с характерным криком взлетел бекас, за ним другой, третий… Невдалеке поднялось несколько чибисов.

— И этих птиц, — кивнул головой Сережа, — можно всю зиму здесь видеть.

Я осмотрелся по сторонам. «Да, собственно, какая же это зима, когда нет ни мороза, ни снега?» И мне невольно захотелось определить на наш подмосковный лад, какое время года это больше всего напоминает. На нашу раннюю весну мало похоже. У нас, как только сойдет снег, в воздухе так и запахнет талон землей и почками на деревьях. Вздохнешь поглубже — сразу почувствуешь запах весны. А здесь только сыростью от залива и тянет. Больше всего это походило на осень. Выдаются иной раз такие тихие, серенькие деньки. В воздухе хоть и тепло, но под ногами жухлая трава и кругом уже поблекшие деревья.

Побродив еще немного, мы пошли домой.

Возле дома меня поджидал тот же грузовик. Мне хотелось, не теряя времени, ехать дальше осматривать заповедник. Я уселся в кузов рядом с водителем и вновь тронулся в путь.

Мы поехали на север. Полуостров становится все шире и шире. Кругом расстилалась солончаковая степь. Местами в низинах поблескивали небольшие озерки. Степь была совершенно голая; бурая почва сплошь усыпана ракушками. Ведь еще совсем недавно вся эта местность была морским дном. А теперь на гладкой равнине кое-где виднелись темные кустики осоки, полынника да причудливые шары перекати-поля. Нигде не было заметно ни одного деревца.

Справа от дороги бесконечной серой гладью лежало мелководное море, а слева, за степью, слегка возвышались предгорья Талыжского хребта.

Погода начала хмуриться. Над землей ползли низкие облака, и в свете этого сумрачного дня окружающий пейзаж казался необыкновенно унылым и однообразным.

Так мы проехали километров пятьдесят и добрались до какой-то низины, сплошь залитой водой. Дальше ехать было невозможно. Пришлось машину запереть и оставить тут же на дороге, а самим идти пешком километра три до ближайшего кордона.

Пройдя около половины пути, я увидел посреди степи одиноко стоящий домик — будущую рыборазводню. Она стояла на берегу канала, прорытого через степь из Малого Кызыл-агачского залива в море.

В этом году залив с южной его стороны преграждали дамбой, о которой мне уже рассказал Сережа, — следовательно, залив превращался в замкнутое озеро. А чтобы это озеро не переполнялось водами втекающих в пего речек, лишнюю воду отводили в море через канал. Через него же весной должна была пойти из моря в речки на нерест различная рыба.

Наконец мы подошли к кордону. Он стоял на краю болотистой низины, у самых камышей. Место было низкое; казалось, домик стоял прямо на болоте. Мой спутник сказал, что долину частенько заливает водой. Да и теперь у крыльца в луже плавал бот.

В кордоне нас встретил старший наблюдатель Володя, красивый, веселый парень. Мы отдохнули немного после дороги, и Володя предложил мне ехать осматривать охраняемый им участок. Я охотно согласился.

От самого домика мы сразу же вошли в густые заросли кустарников и побрели прямо по мелководью. Так пробредя с километр, мы дошли до какого-то протока. Там стоял моторный бот. Мы с Володей уселись в него, завели мотор и через несколько минут уже выплыли в широкий морской залив.

Когда я вышел на берег, то невольно залюбовался не виданным мною зрелищем. Повсюду, куда только хватал глаз, поверхность воды была покрыта птицами. Больше всего было уток. Целыми стаями они темнели тут и там на воде или проносились над заливом и, отлетев недалеко, вновь усаживались на воду.

У берега, на самом мелководье, бегали тысячи разнообразных куликов. Особенно заинтересовали меня пестрые, белые с черным, шилоклювки. Длинный клюв у этих куликов не прямой и не изогнут слегка вниз, как, например, у кроншнепа, а, наоборот, забавно приподнят кверху. Тут же на берегу, наблюдая за шилоклювками, я убедился, что именно такая форма клюва помогает этим птицам добывать себе корм. Бродя по мелководью, кулики опускали вниз голову и поводили ею в разные стороны, разгребая клювом, словно изогнутым прутиком, мягкий ил. Из него они добывали какую-то еду.

Далеко от берега, на песчаных косах, белели сидящие пеликаны. Огромная стая гусей, видимо отдыхая, тоже уселась на косу.

А что это розовеет там, вдали, словно целая груда песка слегка возвышается над мелководьем? Я поглядел в бинокль и, к своему изумлению, увидел, что это вовсе не песок розовеет на солнце, а огромная стая птиц фламинго. Плотно сбившись в кучу, они стояли на мелководье. У птиц были длинные, как у цапли, ноги, и такие же длинные шеи. Все фламинго топтались на одном месте, опустив головы в воду. Они, очевидно, доставали со дна корм. Неожиданно где-то вдали прогремел выстрел. В тот же миг вся стая подняла головы и замахала большими красно-черными крыльями. Неподвижное розовое пятно сразу же превратилось в ярко-пеструю ленту. Плавно извиваясь, она заколыхалась над самой водой. С громким гоготаньем фламинго отлетели несколько десятков метров и вновь опустились на мелководье. Птицы сложили свои крылья, и снова вся стая стала нежно-розовой и неподвижной, издали похожей на освещенную солнцем груду песка.

— Как бы подплыть поближе, получше их разглядеть? — попросил я своего проводника.

— Не торопитесь, — спокойно ответил он. — Не только поближе увидите, а и в руках подержите.

— То есть как же это «в руках»? — не понял я. — Не нужно стрелять. Я просто их поглядеть хочу.

— А мы стрелять и не будем — прямо живьем в руки возьмем, окольцуем и выпустим.

— Ну, это другое дело!

Я с радостью был готов помогать устраивать ловушку для таких редких и красивых птиц.

Володя дошел по берегу до крохотной землянки и вытащил оттуда два мешка. Я заглянул внутрь. В одном были большие мотки шнура, а в другом — заостренные с одного конца деревянные колышки.

Положив всю эту поклажу в бот, мы сели туда же и поплыли к тем отмелям, где бродили и кормились фламинго.

При нашем приближении птицы поднялись в воздух и улетели куда-то вдаль. Но это обстоятельство ничуть не смутило моего спутника.