Георгий Скребицкий – Наши заповедники (страница 38)
Посмотрев на «почтенного старца», мы пошли знакомиться с другими, ценнейшими представителями заповедной рощи — с тисом, или, как его иначе называют, с красным деревом.
Тис по внешнему виду немного напоминает сосну. Ветви его покрыты длинными темно-зелеными иголками. Растет он, как и самшит, чрезвычайно медленно: за три-четыре тысячи лет вырастает всего около тридцати метров в вышину. Тис прозвали еще «негной» — за его исключительную стойкость против гниения. Упавшее дерево может пролежать на земле сотни лет и не поддастся гнилостному разложению.
Петр Алексеевич рассказал мне, что в зарубежных странах до наших дней сохранились древние здания, балки которых сделаны из тиса. Они служат уже по пятьсот, шестьсот и более лет.
— В далеком прошлом, — продолжал Петр Алексеевич, — леса тиса, так же как и самшита, росли в разных частях Европы. Но потом, с изменением климата, они стали быстро исчезать. Исчезновению этих ценнейших пород во многом «помог» и сам человек. Тисовые и самшитовые леса беспощадно вырубались на различные поделки. Из тиса строились сваи, подземные сооружения. Он же шел на обшивку подводных частей судов. Кроме того, тис в древности употреблялся на изготовление луков. А благодаря тому, что древесина его имеет очень красивый красноватый оттенок, он широко использовался для выделки дорогой мебели. Но и этим еще не исчерпываются его ценные качества. Древесина тиса прекрасно резонирует и может быть с успехом использована для изготовления роялей. В общем, люди «постарались», — закончил Петр Алексеевич, — и вырубили тис, да и самшит везде, где только могли. У нас в стране тис в очень небольшом количестве сохранился только на Черноморском побережье Кавказа, в Кахетии и в Крыму.
— А почему же он уцелел именно в этих местах? — поинтересовался я.
— Он уцелел там, откуда его было трудно вывезти. — Петр Алексеевич указал на окружающие нас скалы и ущелья. — Как вы его, например, отсюда повезете, на чем? По такой крутизне да еще сквозь чащу ни на лошади, ни на волах не проедешь. Значит, нужно сперва дорогу к каждому дереву прокладывать, а потом уж его вывозить. Ну, это, конечно, уж слишком накладно, «овчинка выделки не стоит». Вот благодаря недоступности этих мест тис здесь до наших дней и сохранился. Ведь это все кругом естественный лес, здесь не было никаких посадок.
Наша трона стала подниматься вверх по склону горы, а потом ее вдруг сменила довольно крутая деревянная лестница.
— Поглядите-ка на ступеньки, — обратил мое внимание Петр Алексеевич.
Я взглянул под ноги. Широкие ступеньки, прочно врубленные в каменистую почву, были коричневато-красной окраски.
— Это же красное дерево! — с изумлением воскликнул я.
— То-то и есть, — кивнул головой Петр Алексеевич. — Мы с вами будто во дворце по парадной лестнице поднимаемся. Да, положим, ни в одном дворце, конечно, такой огромной лестницы и нет.
— Сколько же деревьев вы порубили на такую лестницу? — с сожалением спросил я.
— Что вы, у нас каждое дерево на учете! — изумился Петр Алексеевич. — Мы ни одного не рубим, разве уж только если совсем засохнет. Л эта лестница выстроена из тех деревьев, которые сами свалились. Они, наверно, уже сотни лет здесь лежали. Вот мы их и пустили в дело.
Осматривая заповедный лес, мы зашли в узкий коридор; дно его было выстлано гладкими, будто отполированными каменными плитами.
Я с интересом оглядывал это необычное сооружение.
— Немало, видно, трудов и средств понадобилось, чтобы прорубить в неприступных скалах такую удобную и ровную дорогу?
— Ни одной копейки не потребовалось, — ответил на мой вопрос Петр Алексеевич. — Это сама природа так для нас постаралась. Много веков назад верхний горный пласт почему-то треснул и слегка раздвинулся, вот и получился такой каменный коридор.
Мы шли по коридору довольно долго. Слегка извиваясь, он вел нас вверх по склону горы. А кругом, по сторонам, росли все те же густые заросли самшита.
Глядя на ближайшие к нам деревца, которые росли на самом краю коридора, я заметил, что корни их почти не углубляются в почву. Да и углубляться-то было некуда: деревца росли прямо на голых скалах, только слегка прикрытых мохом. Я обратил на это внимание Петра Алексеевича.
— Все наши растения очень нетребовательны к почве, — ответил он, — растут прямо на камнях. Им бы только как-нибудь ухватиться корнями — вот и всё. Но зато скудость почвы здесь с избытком вознаграждается теплым и влажным климатом. Влаги в воздухе у нас очень много. Недаром же эти места зовутся «наши субтропики».
Наконец мы взобрались на самый верх скалы, к развалинам древней крепости. Отсюда открывался чудесный вид на ущелье и на соседние горы.
Мы сели на древние камни, поросшие мохом и лишайниками.
Я смотрел через ущелье на горы и думал о том, что, наверно, сотни лет назад отсюда вдаль зорко смотрели сторожевые дозоры. Они охраняли каменную твердыню башни. Прошли века, и от этой башни сохранились только одни развалины. А вот сами горы, ущелья остались все те же. И такая же тишина царит здесь, как много столетий назад. Здесь, среди гор и непроходимых лесов, кажется, ничто не напоминало о нашем XX веке — веке сложных машин, электричества и атомной энергии.
Неожиданно легкий гул, как отдаленный полет шмеля, послышался в воздухе. Я прислушался. Гул становился все слышнее, все громче.
И вот над зеленой шапкой горы показался летящий самолет. Он прогудел и скрылся, и снова вокруг наступила такая же тишина.
На обратном пути я спросил Петра Алексеевича, какие животные водятся в этом заповедном лесу.
— Участок-то невелик, всего триста гектаров, — ответил мой спутник, — поэтому зверю держаться у нас постоянно негде. А так, заходом, всякий зверь бывает — и кабан, и медведь… Однажды очень занятная история вышла как раз неподалеку от развалин крепости, где мы только что были.
Пошли мы поздней осенью осматривать свой лесной участок. Проходим мимо одной пещеры в скале и видим, что вход в нее, будто нарочно, завален сучьями, мохом, землей. Что за странность? Подошли, поглядели, но, правда, особого внимания не обратили и дальше пошли. А на обратном пути глядим, а уж вход в пещеру свободен: мох, сучья, земля — все в разные стороны раскидано, а на земле, на мху, свежие отпечатки медвежьих следов. Значит, сам Михаил Иванович Топтыгин забрел в пещеру и завалил изнутри выход, чтобы не дуло, — наверно, убежище себе устраивал, а мы ему помешали. Жалко, что потревожили, да ничего не поделаешь, больше уже не вернулся…
Петр Алексеевич помолчал и добавил:
— Иной раз и куницы сюда забегают. Только тоже случайно. Да ведь наш заповедник и не рассчитан на разведение животных. Наша главная задача — охрана и разведение тиса.
— Вернее, охрана, — поправил я. — Разводить-то вы его еще не умеете?
— Нет, умеем, — возразил Петр Алексеевич, — и это совершенно необходимо, потому что в природе тис крайне медленно возобновляется. У его семян очень длительный период покоя — семена тиса могут пролежать в земле, не прорастая, до двух с половиной лет. А кроме того, всхожесть чрезвычайно низкая: в естественных условиях всего семь — восемь процентов.
— Чем же это объяснить? — спросил я.
— Во-первых, семена тиса, к сожалению, очень охотно едят различные грызуны, так что многие семена погибают еще в земле. А те, которые дадут росток, в дальнейшем страдают от недостатка света. Годичный росток тиса величиной всего со спичку. Теперь вы, конечно, и сами видите, что при таком возобновлении не дождешься, когда он вырастет. Вот у нас в заповеднике и решили попробовать разводить тис черенками. Весной срезаем веточку в семь-восемь сантиметров и помещаем во влажный песок с торфом. Самое главное при такой посадке — поддерживать достаточную влажность. При хороших условиях в течение пяти — шести месяцев черенок укореняется. К годичному возрасту у него уже имеется мощная корневая система, стволик одеревенеет и разовьются зачатки кроны. Этот метод посадки дает возможность ускорить рост посадочного материала в восемь — десять раз.
— А хорошо укореняются черенки? — поинтересовался я.
— Очень хорошо. При таком методе отход не более десяти процентов. Мы уже перевезли наши саженцы в главный массив заповедника и в целый ряд лесосовхозов. Даже в Москве они побывали — ездили показать себя на сельскохозяйственной выставке: «Вот, мол, какие мы выросли богатыри!» — весело добавил Петр Алексеевич.
В ПИТОМНИКЕ ОБЕЗЬЯН
Сухуми — это город-сад, или, вернее, город-парк. На улицах круглый год зеленеют пальмы, все лето цветут олеандры, а тротуары окаймляют газоны и клумбы. Город раскинулся по предгорью. Внизу плещется море.
Забыв о том, что уже глубокая осень, конец октября, я вышел утром из гостиницы, одетый в летний костюм, и направился через весь городок к зеленой горе, на которой еще издали виднелось красивое белое здание Медико-биологической станции. При станции и находится обезьяний питомник.
Обезьян там разводят для различных медицинских опытов. Но, помимо того, научные сотрудники питомника внимательно изучают их жизнь и повадки.
Придя в питомник, я попросил заведующего Георгия Ивановича познакомить меня с его занятными питомцами.