Георгий Скребицкий – Наши заповедники (страница 40)
Мурей был значительно крупнее остальных обезьян и по-своему очень красив: вся шея и голова его обросли серебристо-серой гривой — мантией. Я прямо залюбовался внушительным видом и осанкой этого обезьяньего вожака. А как трепетали перед ним все остальные! Ему достаточно было взглянуть на какую-нибудь из обезьян, как та принимала самый подобострастный вид, становилась в «позу покорности», а потом, приседая и все время оборачиваясь в сторону вожака, отбегала прочь.
Неожиданно на площадке возникла серьезная драка. Потерпевшая с громкими криками бросилась к вожаку, и тот в два прыжка был уже на месте происшествия. Трудно сказать, как он там разобрался, кто прав, кто виноват, но он тут же как следует оттрепал виновницу, а пострадавшей — очевидно, в виде вознаграждения — разрешил порыться у себя в шерсти.
И нужно было видеть, — с каким удовольствием только что визжавшая обезьяна принялась за такое приятное дело. Она уселась возле самца и начала перебирать лапами его роскошную гриву. Порою она осторожно доставала оттуда что-то, иной раз брала на зуб и потом продолжала свое занятие.
— Насекомых ищет? — спросил я.
— Что вы, что вы! — удивилась Марфа Сергеевна. — У них в шерсти насекомых совсем нет. Она у него разные соринки, старые волосы выбирает. А если найдет выпавший волосок с луковицей, съест. Обыскивание — это у обезьян признак взаимной любви и дружбы. Видите, как она старается?
Действительно, обезьяна с очень большой осторожностью и с явным удовольствием обыскивала гриву самца. А в это время наказанная — драчунья заискивающе бегала вокруг вожака, становилась в «позу покорности» и всячески старалась заслужить его снисхождение. Потом она легла на живот, подползла сзади к самцу, осторожно взяла пальцами кисточку волос на его хвосте и начала усердно их перебирать, подобострастно причмокивая губами.
Наконец вожак, очевидно, по-своему решил, что все улажено: потерпевшая вознаграждена, а виновница достаточно наказана. Тогда он не спеша встал, «милостиво» взглянул на обеих и пошел дальше. Его взгляд был настолько красноречив, что без всяких слов говорил: «Ну, смотрите, больше не ссорьтесь, а то вот я вам!» И обе обезьяны, видимо, отлично это поняла: они мирно разошлись в разные стороны, больше уже не пытаясь затевать ссору и драку.
За время обезьяньего обеда возникло еще несколько драк, в которых самец навел порядок, но там он даже и не ввязывался в потасовку, а только, приняв угрожающий вид, делал несколько шагов в сторону дерущихся, и те мигом разбегались в разные стороны.
Я, не спуская глаз, следил за вожаком, за его движениями, позами, Какая богатая мимика! То его морда выражает спокойную важность, то вдруг он пристально устремляет свой взор на кого-то, угрожая, шаркает. лапой, скалит пасть, нервно, судорожно зевает и делает всем телом решительный выпад вперед, то вновь успокаивается и добродушно наблюдает за тем, что творится кругом.
Следить за вожаком и за тем, в каком повиновении он держит все стадо, было очень интересно, но мне хотелось еще понаблюдать за самками и их малышами.
Детеныши по внешнему виду почти не походили на своих родителей: взрослые обезьяны были серовато-бурой окраски, а. малыши почти черные. Самых маленьких, вероятно недавно родившихся, матери носили на груди.
Вот одна из четвероногих матерей со своим детенышем доверчиво приближается к нам — вернее, конечно, к Марфе Сергеевне, и, остановившись возле нее, поднимает вверх морду, заглядывает Марфе Сергеевне прямо в глаза.
Та гладит обезьяну.
— A-а, Нонночка! — ласково говорит она. — Хочешь апельсина? Ну, бери, ешь скорей, а то отнимут.
Обезьяна как будто понимает, что ей говорят. Боязливо оглядываясь, она сует дольку в рот и сосет. Морда ее выражает явное удовольствие.
— А ну-ка, покажи ребеночка, — снова обращается к ней Марфа Сергеевна и пытается приподнять обезьяну.
Обезьяна покорно привстает, но в то же время обеими руками старается закрыть от нас прицепившегося к груди детеныша.
— Никак не хочет показывать, — улыбаясь, говорит Марфа Сергеевна. — Она только третьего дня родила. Сама же ко мне прибежала, волнуется, кричит: «О!.. О!.. О!..», будто что-то рассказывает, а сама руками грудь закрывает, чтобы я ее ребеночка не взяла.
Слушая Марфу Сергеевну, я в то же время рассматривал бродивших неподалеку других обезьян с детенышами.
Цеплялись за мать, будто приклеивались к ее груди, только самые маленькие, а те, что постарше, сидели верхом на спинах своих матерей.
Поминутно они соскакивали на землю, хватали ручонками орехи, камешки, играли с ними, пытались засунуть себе в рот.
Обычно мать в это время занималась своим делом и как будто вовсе не обращала внимания на своего малыша. А чтобы он слишком далеко не удрал, она все-таки крепко придерживала его рукой за хвост.
Но вот обезьяна-мать решила куда-то идти. Точно так же, не обращая никакого внимания на малыша, она отправляется, куда ей надо, и при этом тащит детеныша с собой за хвост, будто игрушку за веревочку. Малыш сперва кричит, негодует, но, тут же успокоившись, вскакивает верхом на мать и едет на ней.
Невдалеке от меня по дорожке идет обезьяна. Она идет не так, как все, — не на четырех ногах, а только на трех; четвертую, переднюю лапу подгибает к груди и песет на ней довольно большого детеныша.
— Ишь, лентяй! — неодобрительно говорит Марфа Сергеевна. — Здоровенный такой, а сидеть у матери на спине не хочет, — вот и приходится таскать его ла руках.
— Какая заботливая! — сказал я.
— Эта-то очень заботливая, — ответила Марфа Сергеевна, — только не все такие. Есть ох какие лентяйки! Да вот хоть на ту поглядите.
Я взглянул, куда указывала Марфа Сергеевна.
На дорожке сидела обезьяна с детенышем. Малыш пищал, хватался ручонками за мать, но та, видимо сердясь, оторвала его от себя, посадила на землю, а сама отскочила в сторону. Малыш, собрав все силы, сделал к ней шаг, другой и с радостным урчаньем ухватился за мать. А она вновь оторвала его от себя и опять отскочила прочь.
— У-y, безобразница! — рассердилась Марфа Сергеевна. — Да разве такой крохотный может сам бегать? Ему ведь только пятый денек пошел.
— Почему же она его на землю сажает? — спросил я.
— Потому что лентяйка, носить на груди не хочется. Вот и учит ходить.
— А сколько дней они обычно детеныша на груди носят?
— Да если хорошая мать, до двух недель протаскает. А вот такая лентяйка иной раз и на третий день обучать начнет.
Неожиданно Марфа Сергеевна прервала свою речь и, усмехнувшись, показала пальцем в сторону:
— Глядите, глядите, что сейчас будет…
Из-за кустов к ленивой мамаше подходил вожак. Вид у него был крайне недовольный. Но лентяйка так занялась детенышем, что совсем проглядела опасность. Подойдя вплотную, вожак отрывисто крикнул, отшвырнул нерадивую мать, а детеныша взял сам и понес.
Как же встревожилась обезьяна-мать! С жалобным криком она побежала за самцом, явно «умоляя» отдать детеныша. Но вожак даже не оглянулся.
— И поделом ей! — удовлетворенно заметила Марфа Сергеевна. — Не мудри над ребенком. Вот он теперь проманежит ее часок-другой, а потом вернет сыночка. Да еще, пожалуй, трепку хорошую даст, чтобы впредь умнее была.
Самец с малышом, сопровождаемый наказанной обезьяной, неторопливо шел по дорожке мимо лестницы. На верхней ее ступеньке сидела еще одна обезьяна, тоже с детенышем, только с более крупным, очевидно, постарше. Неожиданно обезьяна-мать спрыгнула на одну ступеньку пониже. Очутившись один, ее малыш запищал, забеспокоился. Но вместо того чтобы вскочить обратно и взять его с собой, обезьяна встала на задние лапы, ухватила детеныша за руку и стала тянуть вниз. Послышался истерический крик. Малыш в ужасе изо всех сил уцепился за ступеньку. Однако мать продолжала его тащить.
Еще миг и детеныш, потеряв последнюю точку опоры, летит вниз.
Мать ловко подхватывает его и, одобрительно урча, сажает рядом с собой. Через секунду повторяется то же самое: обезьяна-мать вновь прыгает на ступеньку ниже и тянет к себе отчаянно орущего малыша.
Мурей приостановился и внимательно поглядел на всю эту сцену. Я был уверен, что он сейчас же заберет и второго детеныша. Но самец посмотрел и спокойно пошел дальше.
— Почему же он его тоже не взял? — удивился я.
— Зачем же брать? — ответила Марфа Сергеевна. — Тот ребенок уже большой. Его мать обучает лазить. Мурей — он молодец, зря никогда не ввяжется. Он сразу видит, где нелады, а где все хорошо. При нем в стаде порядок, все его слушают, все уважают.
— А бывают такие случаи, когда в стаде непорядок?
— Конечно, бывают. Вот в сорок девятом году, помню, у нас в стаде не было самца — одни самки, всего штук восемьдесят. Из них часть гамадрилов, а часть анубисов. Всем стадом командовала старая самка анубис, по кличке Нуну. Потом в стадо подсадили самца-гамадрила — Мурея. И что же вы думаете? Нуну не захотела ему подчиняться.
Вот тут и все стадо разделилось надвое: гамадрилы — с Муреем, а анубисы — с Нуну. Дело пошло в разлад. Мурен по-своему командует, а Нуну — по-своему. Мурей рассердится, начнет ей грозить, шлепает рукой по земле, «страшные глаза» делает, а Нуну хоть бы что. Мурею, сами поймите, обидно: как же это — у него в стаде и такой непорядок! Он, значит, прямо к пей, хочет трепку дать, а Нуну не уступает, сама в драку лезет. Тут уж ссора не на шутку пошла. Не угляди, так и загрызут друг друга. Беда еще в том была, что у Нуну на ту пору детеныш родился, она его на груди таскала.