Георгий Скребицкий – Наши заповедники (страница 36)
Тогда Альма весело взвизгнула и охотно разрешила взять мне свою вещь.
Я погладил собаку. Она смотрела на меня так же ласково и дружелюбно, по я чувствовал, что теперь она нашла своего настоящего хозяина, которому будет повиноваться во всем.
— Умница, песик! — сказал я.
И мне не было больше обидно, что Альма так легко променяла меня на другого. Ведь тот, другой, вырастил, воспитал, обучил ее, и ему одному она отдала навек всю свою преданность и любовь.
Северная часть заповедника отделена от южной главным Кавказским хребтом.
В конце октября переправиться через него довольно трудно. Все переходы завалены снегом, и, когда он еще не слежался, бывают частые обвалы. Поэтому мне пришлось снова вернуться в Майкоп, сесть на поезд и, обогнув хребет с севера, заехать в южный отдел заповедника со стороны Черного моря.
На другой день пути я вышел из вагона в приморском городке Адлере, пересел в автобус и через три часа был в Красной Поляне. Там находится управление южного отдела заповедника.
Красная Поляна, так же как и Гузерипль, расположена в котловине и со всех сторон окружена покрытыми лесом горами.
В южном отделе заповедника я уже не хотел забираться на вершины гор. Ничего нового я там не мог увидеть — те же голые скалы, покрытые мохом и лишайниками, те же серны и туры… Все это я уже видел в районе Гузерипля. Здесь меня интересовало другое: мне хотелось взглянуть на новые виды растений, каких я не видел в северной части заповедника. Л кроме того, я надеялся тут поохотиться. Еще в Майкопе я узнал, что в южном отделе за главным хребтом много медведей и охотничьи районы находятся совсем близко от Красной Поляны.
Правда, оставалось еще самое главное — найти товарища по охоте, который бы хорошо знал места, где держится зверь, и согласился бы взять меня с собой на охоту. Но за этим дело не стало. Недаром же говорят «рыбак рыбака видит издалека». Так бывает и у охотников. Приехав в Красную Поляну, я в тот же день познакомился в столовой с опытным медвежатником Иваном Тимофеевичем. Мы решили завтра же идти на охоту.
«Ну что ж, и чудесно. Значит, убью сразу двух зайцев: поохочусь и познакомлюсь с растительностью этого края», — думал я, возвращаясь из столовой.
На охоту мы вышли на следующий день. Миновав поселок, мы прошли немного по наезженной дороге, а потом свернули с нее и спустились в долину горной реки.
С веселым шумом неслись по камням хрустально чистые потоки воды. Местами из реки высовывались, будто гладкие серые спины чудовищ, огромные камни. Вода, ударяясь о них, взлетала вверх. Все кругом шумело, кипело и двигалось. Казалось, что серые чудовища тоже движутся, плещутся в реке, громко фыркая и отдуваясь.
Идя вдоль реки, я осматривался по сторонам. Вся долина была похожа на запущенный фруктовый сад. По обеим сторонам нашей тропы росли исполинские дикие груши, черешни, кислицы, дикие яблони, а между ними на небольших полянах, как вековые дубы, стояли какие-то огромные, развесистые деревья. Я спросил Ивана Тимофеевича их название. Вместо ответа он подошел под одно из них и, наклонившись, стал что-то искать на земле среди опавших листьев.
— Узнаёте? — сказал он мне, протягивая грецкий орех.
— Конечно. На этих деревьях они и растут?
— На этих самых.
Я стал присматриваться к земле и тоже нашел несколько орехов. Некоторые из них были еще одеты в растрескавшуюся зеленую шкурку.
Признаюсь, до этого я и не знал, что грецкий орех растет не открыто, как наш лесной, а заключен в виде крупного зерна в зеленоватый плод, немного похожий на грушу. К осени сам плод засыхает, лопается, и орех, падая вместе с ним на землю, обычно выскакивает из своей оболочки. Только некоторые, еще не дозревшие плоды падают на землю не треснув и не освободив заключенного в них зерна.
А вот и еще какие-то орешки лежат несколько поодаль, среди опавшей листвы. Они гладкие темно-коричневые, немного похожие на наши лесные. Тут же валяются треснувшие серо-зеленые шкурки, из которых выскочили орехи. Шкурки снаружи покрыты длинными колючками и похожи на маленьких ежиков.
Я взглянул вверх, чтобы узнать, с какого дерева нападали эти орехи.
Дерево было большое, старое. По листьям я сразу узнал: каштан.
В этом году был хороший урожай каштанов. Это-то и привлекала сюда много медведей.
Фруктовые деревья и грецкие орехи растут преимущественно по долинам, а каштаны, так же как бук и граб, поднимаются высоко в горы.
Первая задача нашего путешествия и состояла в том, чтобы найти в горах среди леса такое место, где растет много каштанов. Сюда обычно выходят медведи на кормежку. Там мы их и должны были караулить.
Мы прошли еще немного вдоль реки и свернули в гору. Для меня начался самый мучительный путь.
Наконец, когда я уже начал выбиваться из сил, Иван Тимофеевич неожиданно сел на сваленный бурей ствол и молча поманил меня к себе.
С большим трудом добрался я до него и в полном изнеможении опустился рядом.
— Видите? — тихо сказал мой товарищ, когда я немного отдышался.
И он указал рукой на землю.
Там среди опавшей листвы виднелись пустые шкурки каштанов. Местами листва была перерыта; видимо, кто-то здесь копался.
— Это медведь кормился, — так же тихо сказал Иван Тимофеевич. — Здесь его и будем караулить. Один сядет тут, а другой — повыше, вон у того бука. Там трона есть. Где хотите сидеть?
Я взглянул вверх. До бука нужно было взбираться по крутому склону еще метров тридцать.
— Можно, я здесь останусь?
Товарищ кивнул головой и взял из рук мое ружье. Собственно, оба ружья были его, только одно из них он дал мне на время охоты.
Иван Тимофеевич достал из заплечного мешка электрический фонарик, в виде короткой трубки с выпуклым стеклом на верхнем конце, и ловко прикрутил фонарик сбоку к ружью.
— Как заслышите, что зверь совсем близко подходит, — пояснил он, — нажмите кнопку. Фонарь сразу его осветит. Стрелять легко. Только подпускайте как можно ближе, метров на пять. Стрельнете — и за дерево. Раненный, он часто на свет кидается. Прячьтесь за ствол. Проскочит мимо — тут уж не зевайте, бейте со второго.
Признаюсь, от всех этих наставлений и предостережений у меня мороз побежал по коже. Я и раньше охотился на медведя, но только на берлоге. Там все было куда проще; главное, — стрелять приходилось днем, а тут ночью, при свете фонарика, да еще совсем рядом, в упор.
Стыдно сознаться, но я подумал: «Хорошо, если бы зверь вышел на Ивана Тимофеевича. Тот ведь уж опытный, а мне бы для первого раза и поглядеть довольно». Однако делать было нечего — ведь сам напросился на охоту. «Ну, будь что будет…»
Иван Тимофеевич приделал такой же фонарик и к своему ружью и не спеша полез вверх по откосу.
Усевшись поудобнее у корней старого каштана, я осмотрелся по сторонам. Я был на крутом горном склоне, поросшем старыми буками и грабами. Передо мной сверху вниз шла неглубокая лощина; по ней росли каштаны. Весь лес кругом был старый, тенистый. Многие деревья от старости упали на землю; вокруг них густо разросся рододендрон.
Было совсем тихо. Только откуда-то снизу доносился монотонный шум реки. Но он был настолько однообразен, что вовсе не нарушал общую тишину, — наоборот, даже казалось, что это от напряжения не то звенит, не то шумит в ушах.
Изредка, стуча по веткам, шлепался на землю упавший каштан, да где-то в лесу раздавался крик сойки.
Солнце закатилось за гору, и начало быстро темнеть. Стало заметно свежее; дневной жар сменился какой-то неприятной, пронизывающей сыростью.
С наступлением сумерек лес будто очнулся и начал жить таинственной ночной жизнью. Какие-то смутные шорохи слышались то тут, то там в опавшей листве.
При каждом шорохе я невольно стискивал в руках ружье и еще зорче всматривался в синеватую вечернюю мглу. Но шорох стихал, и кругом снова наступала чуткая, настороженная тишина.
Совсем стемнело. Уже нельзя было различить стволы ближайших деревьев.
И вдруг среди наступившей тишины я ясно услышал легкий треск сучьев. Все ближе, ближе… Сомнения не было — зверь шел прямо ко мне.
«Подпусти метров на пять и нажми кнопку…» — казалось, шептал кто-то в самое ухо. Что же, пора или еще нет? Я хотел заранее нащупать кнопку фонаря и не мог: от волнения пальцы не слушались.
Внезапно хруст сучьев и шум листвы прекратились. Теперь больше ин единый звук не выдавал присутствия зверя. Но ведь я знал, знал наверное, что он стоит где-то совсем близко в этой сырой, непроницаемой темноте. Может, готовится прыгнуть, схватить?
Чем дольше продолжалось напряженное ожидание, тем становилось все более и более жутко. Я сдерживался изо всех сил, чтобы не шевельнуться, не нарушить этой зловещей, подстерегающей тишины.
«О-ох!» — раздался вдруг какой-то жуткий, глубокий вздох. И вновь затрещали сучья, но уже где-то в стороне от меня.
Признаюсь, в эту секунду я почувствовал огромное облегчение: зверь пошел вверх по откосу. Но уже в следующий момент охотничья страсть победила страх, и я был готов отдать все на свете, чтобы медведь вновь повернул ко мне.
А треск сучьев и шум шагов слышались все дальше, уходя куда-то в гору.
Вдруг там, на горе, вспыхнул свет — будто вырвал из темноты ствол дерева и возле него что-то темное, живое. В тот же миг грохнул выстрел.
Раздался оглушительный рев. Зверь метнулся вперед. Фонарь погас. И я услышал наверху в темноте какую-то возню. Вниз ко мне полетели камешки и земля.