Georgiy Rudnev – МОЙ ПУТЬ: Автобиографическая повесть (страница 3)
Мы постоянно что-то придумывали. Нам не нужно было много вещей, чтобы занять себя. Достаточно было компании, фантазии и желания играть.
Иногда мы собирались у кого-то дома. Смотрели фильмы на видеомагнитофоне, играли в приставку или просто разговаривали.
Эти разговоры могли длиться часами. Мы делились мечтами, обсуждали будущее, спорили, смеялись. Тогда всё казалось возможным.
Дружба в детстве – особенная. Она искренняя и простая. Мы не думали о выгоде или статусе. Нам было важно просто быть рядом.
Иногда случались ссоры. Это было неизбежно. Но обиды быстро забывались. На следующий день мы снова встречались во дворе – и всё продолжалось.
Я благодарен судьбе за тех друзей, которые были рядом в моём детстве. Многие разъехались по разным странам. У каждого своя жизнь, свои заботы. Мы видимся редко, но воспоминания о тех годах остаются тёплыми.
Иногда я думаю: именно дружба научила меня понимать людей. Слушать, поддерживать, чувствовать настроение.
Возможно, это тоже помогло мне позже в профессии.
Двор, друзья, разговоры до позднего вечера – всё это стало частью меня.
И сколько бы лет ни прошло, воспоминания о том времени всегда вызывают улыбку.
Глава. «Рава Русская»
Мои родители работали вместе на корабле, который назывался «Рава Русская». Именно там они и познакомились.
Судно стояло пришвартованным у причала № 12 возле моста через реку Вента, на стороне Парвенты – это вторая часть города, по ту сторону реки от нашего дома.
Слово «Парвента» в переводе с латышского означает «через Венту». И в этом названии есть что-то символичное – как будто одна часть города всегда смотрит на другую через воду, через расстояние, через время.
История бункеровки судов в Вентспилсском порту за последние полвека хранит сведения о нескольких стационарных бункеровочных базах – «Москва», «Казбек», «Рава Русская». Все они находились примерно в одном и том же месте – там, где сейчас расположен 12-й причал.
Это были списанные и отслужившие своё нефтетанкеры, которые не ушли на металлолом, а получили вторую жизнь. Их использовали как стационарные заправочные станции для судов. Последней такой базой в порту служил именно танкер «Рава Русская».
В 1961 году по просьбе бывших узников Равского лагеря – «лагеря капли воды и голодной смерти», как назвал его Уинстон Черчилль, – нефтеналивной танкер, построенный Херсонским судостроительным заводом (спущен на воду 31 декабря 1960 года; длина – 145,5 м, ширина – 19,2 м, высота – 10,4 м, скорость – 13 узлов, грузоподъёмность – 10 000 тонн), получил название «Рава-Русская».
Судно вошло в состав Латвийского морского флота с портом приписки в Риге. С 1992 года на борту появилась надпись «Rava Russkaja». Танкер эксплуатировался до 2010 года, после чего был разобран в Лиепае.
Капитан этого танкера Валентин Егоров в своих воспоминаниях приводит объяснение названия судна:
«Имя танкера „Рава-Русская“ моряков удивило. А почему „Рава-Русская“?»
Оказалось, «Рава-Русская» – это название городка на Волыни. «Рава» в переводе означает «встреча». В этом местечке русский царь Пётр встречался с польским королём для принципиальных переговоров. В честь этой встречи городок и получил название – «Встреча Русская».
Мне всегда нравилась эта деталь. Будто само название корабля уже несло в себе идею встречи. И для моих родителей это действительно стало местом встречи – их личной.
Глава. Родители
Моя мама – Руднева Анна Петровна (в девичестве Баранова) – работала помощницей повара на камбузе и следила за порядком на судне.
С папой они проработали на этом корабле, насколько я помню, около пятнадцати лет – до того момента, когда судно продали.
После этого отец вышел на пенсию. Мама была намного моложе его, поэтому перешла работать в другую компанию в порту под названием «Вентбункерс», которая занималась перегрузкой нефтепродуктов. Там она проработала практически до самой пенсии.
Правда, за полтора года до выхода на заслуженный отдых у неё внезапно случился инсульт, и ей пришлось уйти с работы досрочно.
После инсульта у неё парализовало половину тела – одну сторону. Это был тяжёлый период. Около года потребовалось на восстановление здоровья и функций организма.
Но мама не опустила руки.
Она боролась каждый день. Прошла реабилитацию в Юрмале, полностью пересмотрела питание, изменила образ жизни и за год сбросила 50 килограммов. Сейчас её вес составляет чуть больше 80 килограммов.
Я горжусь ею.
После этого качество её жизни сильно изменилось к лучшему. И это для меня живой пример того, что возраст – не приговор. В шестьдесят с хвостиком тоже можно достигать целей. Можно менять себя. Можно возвращать себе жизнь.
Мой папа – Руднев Георгий Викторович (Жора-старший) – был главным заведующим складами с мазутом и горючими материалами, по сути – штурманом по ГСМ. Но на самом деле он работал в Вентспилсском порту ещё со времён, когда меня даже в планах не было.
Я помню один эпизод особенно ярко.
Мне было около трёх лет. Вечером отец приезжал в Парвенту за мной в детский сад «Ромашка» на служебном грузовике, пропахшем мазутом или какой-то другой горючей смесью. Он забирал меня к себе на корабль, чтобы доработать смену.
Отец сажал меня в кабину небесно-голубого ЗИЛа рядом с собой – на кожаный диван-кресло. Запах мазута бил прямо в нос и усиливался с каждой минутой. Казалось, что каждая деталь в кабине пропитана соляркой.
И всё же – к моему удивлению – этот запах мне нравился.
Я смотрел снизу вверх на отца, который управлял этой громадной шумной машиной, и представлял, что он капитан корабля. Его строгий взгляд вперёд и морская фуражка только усиливали это ощущение.
В моих детских глазах это было целым приключением.
Когда мы въезжали на территорию причала, сразу становилось видно огромное двухпалубное судно, где работал мой отец. Он медленно подъезжал к складу с бочками горючего, парковал ЗИЛ – и затем мы вместе шли к кораблю.
Поднимаясь на судно по деревянному трапу, который шатался из стороны в сторону, держась за канатные перила, я испытывал жуткий страх. Ноги становились тяжёлыми и едва передвигались. Шаг за шагом я шёл вперёд.
Какой бы страх меня ни одолевал, внутри росло другое чувство – гордость. Гордость за то, что мой отец здесь работает. Что он часть этого огромного механизма.
Жора-старший, или как к нему обращались коллеги – Георгий Викторович, выглядел как настоящий начальник. У него всегда была статная осанка, важный вид и, конечно же, любимая тёмно-синяя морская фуражка с гербом над козырьком.
И усы. Всегда аккуратно подстриженные. Они придавали ему особый шарм и статус.
Поднявшись на судно высотой примерно как трёхэтажное здание, а может и выше, отец провожал меня в свою каюту.
Там он усаживал меня за стол в своё «капитанское» кожаное кресло, привинченное к полу. Я обожал его – на нём можно было крутиться вокруг своей оси.
На стене за столом висели фотографии, вырезки из газет и календарь. На деревянном столе стояла настольная лампа времён СССР, телефон с круговым набором, папки с документами и печатная машинка.
Звуки, похожие на клацанье, которые она издавала при нажатии на клавиши, доставляли мне огромное удовольствие. А громкий звонок означал, что строка закончилась.
Когда все чистые листы были мной «напечатаны», и в каюте становилось скучно, во мне просыпался маленький, любопытный, но осторожный исследователь.
Я обходил палубы и коридоры, заглядывал в машинное отделение, которого жутко боялся из-за громкого шума двигателей и высокой температуры, как в бане.
И в конце своего путешествия я почти всегда оказывался на камбузе.
Там мама вместе со своей коллегой-поваром готовили ужин. Увидев меня, они сразу усаживали меня за большой длинный стол возле кухни и начинали кормить так, будто я не ел три дня.
На огромный стол, рассчитанный, наверное, на восемь человек, словно на царский пир, ставили макароны с котлетами или по-флотски, борщ, белый и чёрный хлеб. Компот из яблок или слив наливали в гранёный стакан из трёхлитровой банки.
Всё это нужно было съесть и выпить.
– Ешь, ешь… не оставляй нам свою силу, – приговаривали мама и тётя Зина.
После такой трапезы я катился как колобок в кают-компанию, устраивался калачиком на прохладном кожаном диване и через минуту засыпал.
Когда родители заканчивали смену, им приходилось будить меня и собирать домой в полудрёме.
Только спустя время начинаешь понимать значение слова «телепортация».
В детстве это происходило очень часто. Поел на камбузе, прилёг в каюте, закрыл глаза – и вдруг просыпаешься уже дома, в своей уютной тёплой кровати.
Попробуй объясни себе в том возрасте, как это возможно. Ты помнишь, как на секунду закрыл глаза – и уже дома.
Разве это не фантастика?
Жаль, что сейчас так не работает.
Хотя, если честно, после тяжёлого рабочего дня бывало и у меня: прилёг дома на диван посмотреть фильм, на секунду закрыл глаза от усталости – а открываешь, и фильм уже закончился.
Я смотрю на своего сына Марка, которому сейчас семь лет, и немного завидую. Он может испытывать те же ощущения «телепортации», которые когда-то были у меня.
Завтра утром он проснётся в своей тёплой и уютной кровати и будет в лёгком недоумении, как это произошло – ведь засыпал он в гостиной рядом с папой под тёплым пледом, смотря кино.