Георгий Панкратов – Севастополист (страница 92)

Когда первая, самая сильная волна отхлынула, я ощутил замешательство. Мне были знакомы эти чувства: приятная усталость, желание взлететь, душевный подъем после физической работы, – в городе я тоже их испытывал, как испытывал любой севастополец, кроме, может, смотрителя, о котором никто ничего не знал. Но то чувство полета внизу достигалось трудами: необходимыми рутинными заботами, от которых было не увильнуть. Нужно было жить, питаться – а стало быть, и выполнять их. Здесь же ты ничего не производил, отдавая энергию в никуда и получая ее из ниоткуда. И оттого к моим чувствам добавилось еще одно, новое, от которого было никак не отделаться: что все мои эмоции были незаслуженными и даже ненастоящими. Какой-то обман крылся и в том, что я делал, и в том, что получал взамен.

На самом деле это было первым впечатлением, а оно, как я уже знал по опыту приключений в Башне, бывает обманчивым. Поблуждав по уровню, я наконец заметил нечто необычное. В четырех квадратах значительно больших размеров, чем все остальные, и расположенных рядом друг с другом, вместо привычных уже тренажеров и зеркал я увидел широкие трубки, выступающие из земли. Больше всего они напоминали гигантские, чуть выше человеческого роста, ракушки. Причем линии разграничения, отделявшие обычные квадраты, здесь были красными и зелеными и поворачивали к этим ракушкам, туда же указывали стрелки. Из двух ракушек непрерывно выходили люди, еще в две, наоборот, заходили, словно эти гигантские трубы, как пылесос, втягивали людей в себя в одном месте и возвращали обратно в другом. Но, конечно же, это были разные люди, и их потоки никак не пересекались. Они выглядели сосредоточенными, их лица не выражали эмоций, и они практически не говорили «Привет» или «Отдохни».

Подойдя ближе, я увидел, что в ракушках оборудован спуск вниз, – и у меня тут же появилась догадка, куда он вел. Ведь где-то же все эти люди должны были обитать, при том, что на уровне не было ни отделенных залов, ни даже стен. Подход к использованию пространства здесь был явно творческим, при том что увидеть кого-то, хотя бы немного похожего на «творца», среди всех этих людей было непросто. Село! Ну конечно, внизу находилось село, понял я.

Одно смущало: если то, чем они занимались на поверхности, здесь считалось отдыхом, то чем они занимались этажом ниже?

Вряд ли до и после того случая я поражался в Башне так же неприятно. Мне доводилось испытывать и страх, и омерзение, и раздражение, но такое паршивое чувство случилось впервые, едва я спустился в то село. С первого же взгляда оно шокировало.

Жилые комнаты села в точности повторяли те, в которых обитали жители нижних уровней: размеры, планировка, расположение мебели и предметов необходимости были совершенно такими же; бесконечные ряды повторяющихся одинаковых комнат, как и там, образовывали длинные коридоры, неотличимые друг от друга, пересекавшие такие же коридоры с такими же комнатами. Но была одна деталь, которая меняла все.

Эти комнаты были прозрачными.

Их очертания оказались расчерчены на полу теми же линиями, что и квадраты: над чертежом поднималась гибкая пластиковая стена чуть выше человеческого роста, которую, впрочем, как я выяснил позже, не мог преодолеть никто, кроме обитателя комнаты. Ее можно было гнуть, но перелезть или сломать не получилось бы. Потолок в помещениях села отсутствовал, а двери были сделаны, кажется, из того же гибкого материала, что и стены, но открыть их было непросто – они реагировали только на прикосновение руки. Поскольку двух одинаковых рук не бывает, я мог открыть только свою дверь и был единственным, кто смог бы это сделать.

Исключением из общей зоны видимости были разве что туалет с душем – прозрачная стенка, отделявшая их от комнат, была слегка замутненной, так что через нее можно было разглядеть лишь силуэт человека.

Стоит ли говорить, что первая попытка выспаться на виду у окружающих была ужасна? Но усталость всегда побеждает, победила она и тогда. Тот сон стал чем-то вроде переломного момента: отправившись снова наверх, я по-прежнему испытывал по отношению ко всему, что меня окружало, недоверие, но оно становилось все меньше, сменившись искренним любопытством и попытками разобраться, в чем же прелесть уровня для всех этих людей.

Очень скоро я и сам начал испытывать эту прелесть.

Лишние фрагменты

Я долго бродил по дорожкам, присматриваясь к людям, аппаратам и зеркалам. Мне все казалось чудным и странным, и по большому счету я не понимал, что делать дальше. Убеждал себя в том, что решение придет и что на этом уровне обязательно найдется какая-нибудь подсказка для меня, как это случалось прежде. Но уровень был удивительно однообразен. В задумчивости я подошел к зеркальной стене и, встав между двумя бегунами на стационарных платформах, сложил руки на груди. Я всматривался в собственное изображение, будто надеясь, что оно родит во мне какой-то импульс, мысль, идею. Ну, или хотя бы просто намекнет.

И тут я заметил, что сквозь очертания моего лица – глаз, носа, губ – проступает что-то еще. Как проступает за отражениями бегущих людей и всего, что происходило рядом. Заинтересовавшись, я подошел к зеркалу вплотную, едва не уткнувшись в него, и понял: оно не просто отражало то, что происходило в гигантском зале; оно даже не было зеркалом в том понимании, к которому я привык. Скорее, это было как очки у Евпатории: стекло с зеркальным напылением, только очень прочное и толстое. Издалека оно показывало людям то, на что им больше всего нравилось смотреть. – их самих. Но для тех, кто подходил к нему ближе, приоткрывало тайну.

Сложно, конечно, сказать, можем ли мы называть тайной то, что доступно, стоит только захотеть, любому человеку из десятков тысяч здешних резидентов? Но для одного меня, безусловно, это было одной из главных тайн мироздания: кажется, впервые с тех пор, как мы попали сюда и уверовали в то, что Башня не имеет окон, я имел возможность заглянуть за ее пределы. За стеклом был внешний мир. И я, как в детстве, пока мама с папой спали, смотрел в окно в надежде увидеть что-то интересное, прислонившись к нему, затаив дыхание и привстав на мыски.

Надо мной было темное небо – настолько низкое, что я едва не испугался, – с большими облаками, которые укутывали вершину Башни. И если небо было гораздо ниже, чем в Севастополе, облака, напротив, приобрели исполинский, угрожающий размер. Кажется, следующий уровень лежит уже в облаках, предположил я.

Почему же мы не видели, находясь внизу, гуляя на пустыре, что Башня не монолитна, что в ее стене есть вот такое гигантское окно, которое должно быть видно отовсюду? Теперь, оказавшись за этим окном, на высоте, которая кружила голову, стоило лишь о ней подумать, я мечтал совсем о другом – увидеть родной город. Но я видел небо и облака, а стоило перевести взгляд вниз, как начинала мерещиться всякая муть. Прямо передо мной перемещались силуэты людей, которые я не мог разглядеть, и чуть поодаль била, устремляясь ввысь, вода – как будто работал фонтан. Я обратил внимание на то, как перемещались по воздуху темные пятна размером со средний автомобиль, но никак не мог понять, что это. «Дурацкий розыгрыш?» – думал я. Но кто здесь станет кого-то разыгрывать, да и как? Неужели это все могло происходить на самом деле – за стеклом, с другой стороны, на такой высоте? В это было еще сложнее поверить.

В зеркальном отражении я увидел людей, остановившихся за моей спиной, почувствовал их странные выразительные взгляды. Они не собирались говорить со мной, но явно хотели, чтобы я отошел от стены. «У нас так не принято, – словно бы говорили они. – Отдохни уже», – вспомнилось подходящее слово. И я решил отдохнуть: увидев освободившийся неподалеку квадрат, поспешил туда и занял место на платформе.

Передо мной – а вернее сказать, между мной и зеркалом – находилась панель управления, но вряд ли я бы разобрался в ней, а потому, чтобы не нервировать людей, и без того обеспокоенных моим поведением, быстро нажал пару ближайших кнопок. И тут же понял, как и почему на этих дорожках бегают: оказалось, что устоять на месте просто невозможно, тем более не обладая подготовкой.

Едва заработал прибор, как я ощутил движение платформы, которая словно тянула меня назад со страшной силой, убегала, утягивая меня за собой, при том что визуально я продолжал стоять на черной поверхности – металлической, гладкой, холодной, но самое главное – неподвижной.

Чтобы не упасть, я вцепился обеими руками в панель, где уже включился экран, и передо мной побежали разноцветные картинки. Сначала я не мог сообразить, что происходит, но вскоре догадался: передо мной расстилалась дорога, которую я не смог бы перепутать ни с одной другой – просто потому, что других в нашем мире не было. Это было Широкоморское шоссе: экран восстанавливал его в мельчайших деталях, вплоть до знакомых мне трещин в заборах и кое-где покосившихся крыш или небольшой, но очень неприятной ямы возле первой троллейбусной остановки города. Дорога начиналась возле мола, и я бежал по шоссе, не имея возможности свернуть и постепенно набирая скорость.

Знакомые виды подняли настроение – чего и говорить, я был рад любому напоминанию о Севастополе; вот только что все это могло значить для того, кто родился в Башне? Едва не упав несколько раз, я приноровился бежать – Широкоморское шоссе на экране было пустым: ни транспорта, ни людей, – и когда я ускорялся, дорога тоже двигалась быстрее, а когда я бежал медленнее – замедлялось и движение картинки.