Георгий Панкратов – Севастополист (страница 80)

Зайдя внутрь, я увидел длинный продолговатый зал. Но здесь уже не было никаких рельсов, столов и изрисованных стен. Зато первое, что бросилось в глаза, – обилие цветов и растений. Они здесь были повсюду: гигантские, от пола до потолка, с дивными плодами, длинными листьями – под одним могло укрыться несколько человек, – и совсем маленькие, что прятались в их тени, жались к ним. В помещении не было окон, но под потолком работали мощные лампы, освещавшие растения, там же по всему периметру зала были закреплены устройства для полива. Запахи разных цветов сливались, смешивались в один стойкий приторный аромат, от которого у меня, совсем не подготовленного к такому повороту, ощутимо закружилась голова.

То же было и с музыкой – среди цветов я обнаружил по меньшей мере десятка два компаний музыкантов по три-четыре человека в каждой, и это я не углублялся в дебри зала. Музыканты выглядели по-разному и делали разную музыку. Сливаясь в общий фон, она производила впечатление сумбурного, но на удивление ритмичного шума. Одни музыканты были одеты в цветастые рубашки с нарисованными ветвистыми деревьями, шорты и очки, совсем как Инкерман, только с прилизанными волосами, другие, напротив, длинноволосые, одетые во все черное, третьи – в широких, но ничем не примечательных одеждах и совсем без инструментов, только с микрофоном. Все они синхронно что-то делали, совсем не замечая друг друга, да и вообще ничего вокруг, увлеченные собственной музыкой.

Музыканты, которых я видел, были радостными и молодыми; похоже, что участью старых и потрепанных на уровне были серые футболки и платформа на рельсах, везущая в свадебный зал бормотать что-то про Северную Вирджинию.

Наверху, под самым потолком, я увидел огромный плакат с очередной непонятной мне надписью: «Make Piece of Love in This Peace of Shit». Наверняка это из той же серии, что и Северная Вирджиния, решил я, – то есть то, что нужно знать, чтобы соответствовать коду, при этом не понимая смысла.

– Решил развеяться? – раздался голос за моей спиной, и я вздрогнул. Но едва повернулся, испуг тут же прошел: это был Судак.

– Да, – ответил я, стараясь придать голосу невозмутимости. – Мне что-то не по себе от всего, что творится.

– Послушай приятную музыку, пережиток! – кивнул Судак. – Она все наладит.

– Никогда не знал, как делается музыка, – признался я.

– Правда? – Мой собеседник скорее изобразил удивление, чем удивился. – Мы в Севастополе тоже не знали. Это Цветник, здесь производится все, что ты мог слышать внизу.

– Но почему именно здесь? И так? Все это выглядит очень странно.

– В мире нет ничего, что не выглядело бы странно, – ответил Судак. – И Башня не исключение. Помнишь, я говорил тебе, что у ветхих была наука? Что в былом случались войны. Многим хотелось повести Башню по другому пути, им казалось, что уж они знают лучше, понимают больше, а тех, кто не согласен, убедят или заставят. В Севастополе тоже не всем нравилась Башня. Да что там Башня – сама идея Башни, едва она появилась.

– Но как это связано с наукой? Ведь они работали, чтобы всем жилось лучше?

– Военные тоже считали, что работают, чтобы всем жилось лучше. В былом нашей Башни полно интересных страниц. Они заключили союз – и наука, ну, не вся, а часть ее, работала на тех, кто решил установить в Башне порядок, положить конец мелким войнушкам и склокам. Начинание было благородным, и наука поддержала его. В течение множества поколений в этом зале ковались самые передовые военные технологии. Правда, он тогда не был под куполом – мы потом перенесли его сюда, но технически это несложно. И тогда здесь воцарилась музыка. Теперь военный штаб законсервирован, науки больше нет, а технологии… – тут он замялся.

– Технологии утрачены? – Я сделал попытку угадать.

– Нет. Скорее, они приняли другую форму.

– Какую?

– Вот эту. – Лысый показал на музыкантов.

Я молчал.

– Тут делают музыку, которую передают вниз, – пояснил Судак. – Пока что они репетируют, а после репетиции будет запись. Потом, – флегматично продолжил он, – эта музыка окажется внизу. На ней будут взращиваться новые севастополисты, как происходит уже много поколений подряд. Музыка – наш самый сильный магнит, без него и половины тех, кто пришел из города, не оказались бы в Башне.

– Как музыка попадает в Севастополь?

– Ну, про «у сороки на хвосте» ты уже знаешь, – улыбнулся Судак. – Да, для меня тоже было удивлением, когда я узнал, что сороки занимаются не только весточками-приглашениями в Башню. Нет, они продались Башне с потрохами! – рассмеялся он. – И вовсю занимаются вербовкой. Но помимо них мы используем и старые проверенные технологии. Например, выстрелы. Здесь, в конце зала, стоит несколько старых установок, которые выходят во внешний мир. Они могут придать серьезное ускорение небольшому, компактному предмету и отшвырнуть его на значительное расстояние от наших стен. Согласись, неплохо? – Я кивнул. – Ну а выбор способа зависит от самой музыки. «Горемыка», например, – для внутреннего пользования. И вправду, кто бы захотел в Башню, услышав в Севастополе «Горемыку»?

– А «Опять 18» тоже пишут здесь? – спросил я, вспомнив любимую музыку. – Их-то наверняка выстреливают.

– О да, и летят они дальше всего, – рассмеялся Судак. – «Опять 18» – мощнейший импульс для того, чтоб севастополец вроде нас с тобой захотел сюда.

– Вот только завлекает «Опять 18», а внутри играет «Горемыка», – заметил я.

– «Горемыка» играет нам, рассуждающим, – сухо ответил Судак. – В Цветнике каждый находит свой запах. Но это не поле сухого куста, где не пахнет ничем. Понимаешь?!

– Цветник, – задумался я. – А когда я вошел, меня затошнило.

– Нам пора идти. – Судак развернулся, сделав вид, что не услышал меня. Я в последний раз взглянул на музыкантов.

– А если снова война? – спросил я. – Чем с ней бороться – запахом, песнями? У вас конфликт с героями. А вдруг…

– Поколения сменились, Башня жила без войн и проживет еще. В них просто нет необходимости, потому что здесь все на своем месте, – ответил Судак. – В том числе и герои. Они бунтуют не ради того, чтобы переустроить Башню.

– А ради чего? – спросил я. – Чтобы восстановить Осколок? Чтобы вернуть себе то, что им и так принадлежит?

Лысый шагал молча и только возле самой границы свадебного зала вдруг резко повернулся и приблизился ко мне. Я впервые увидел на его лице не просто раздражение, а настоящий гнев. Впрочем, этот гнев тут же исчез, как вспышка на экранах гостей свадьбы.

– Ты ведь не за них, правда? – произнес Судак, и я промолчал: его вопрос не требовал ответа.

Он хотел добавить что-то еще, но в зале раздались крики:

– Еда! Еду везут! Мы будем жрать!

Крики сливались в один истошный рев, и мне стало не по себе. Я увидел, как мимо нас с Лысым по рельсам въезжал новый стол, заполненный посудой с горячими блюдами, салатами и напитками: после жизни в Севастополе я не видел такой настоящей, сочной еды, за которую хотелось приняться немедленно, забыв обо всем, что происходит вокруг. Видимо, я вышел освежиться точно в срок – пока мы с Лысым были в Цветнике, длинный стол уехал за черный занавес, где его вновь накрыли и запустили по рельсам обратно. Очень удобно, отметил я.

В какой-то момент, оглядываясь по сторонам, я понял, что на свадьбу Керчи собрался чуть ли не весь уровень. Только внизу эти люди были рассеяны по своим маленьким норкам и скорлупкам, в которых прятались друг от друга, а под куполом, в Вог-Зале, собрались все вместе, под одним сводом.

Приступив к еде, братья Саки разоткровенничались.

– Еда, конечно, не такая вкусная, как внизу, потому что с низом контакта нет, как ты понимаешь, официально. С Севастополем нет связи в принципе, а с Потребления в объемах, необходимых для свадебного банкета, не утащишь, – сказал Джа.

– Туда вообще отъедаться едут, – добавил Судак. – Поел – и обратно! Будешь тащить – еще и поймать могут.

– А если торговаться? – спросил я. – Купить у них или, допустим, обменять?

– А что мы им предложим? – резонно спросил Джа.

– Тогда откуда же здесь вся эта еда? – Мне удалось попробовать мясо, и я до сих пор не мог понять, что же с ним не так. Долго гадать не пришлось.

– Это чистая техника, – объяснил Судак. – Ее даже не готовят. Все создано в интеллектуальных программах и напечатано на специальных печатных станках.

– Невероятно, – поразился я.

– Да чего там, – махнул рукой Судак. – Процесс автоматизированный, все поставлено на поток. Еще тучу поколений назад. Все мейд ин Осколок, Selo Geroeff.

– Уважаемая марка, – рассмеялся Джа, уплетая мясо. Похоже, эти двое, как и все присутствующие, были в восторге от еды.

– Но почему они поставляют? – спросил я. – Если у них бунт. Вот так вот просто – кормят конфликтующую сторону.

– А у них нет выбора, – ответил Джа. – Как и у нас, впрочем. Иначе ничего не будет, понимаешь? Они не могут этого не делать, потому что иначе Башня не будет функционировать. Для них не важны мы, но для них, несомненно, важна Башня. Такая история.

– Башня важна для всех, – добавил Судак и отправил в рот большую картофелину.

Мне больше не хотелось есть.

Я услышал еще много странного в тот раз. Люди вокруг говорили сплошь о непонятном: о новых фильмах, которых я не видел, о книжках, которых не читал, да и не хотел читать. То тут, то там звучало слово «свобода»: свободный выбор, свободы на уровне, свободный оборот ценностей. «Надо же как, оборот ценностей», – удивлялся я.