Георгий Панкратов – Севастополист (страница 79)

Сверкнула подсветка сцены – заработали сотни ламп, спрятанных на уровне рельсов. Музыка казалась мне слегка минорной, замедленной и отстраненной, а главное, она не имела никакого отношения к событию, ради которого – если это действительно было так – все собрались. Еще сильнее меня удивили слова, которые принялся петь музыкант, что стоял ближе всех к микрофону:

Я родился в Восточной Вирджинии И бродил по Северной Каролине. Там-то и встретил прекрасную девушку, Но не узнал, как ее зовут.

«Это вообще что?» По рядам прокатился гулкий шепот, новая волна недоумения накрыла присутствующих, но это было недоумение совсем другого рода. Если вначале все ждали, какая заиграет музыка, то теперь, когда песня уже звучала, все ждали подвоха. Ведь подвох мог заключаться не только в игре музыкантов, но и в словах.

Ее губы как рубины красные, На груди ее белые лилии.

Похоже, что это была обычная любовная песенка, какую я вряд ли стал бы слушать в Севастополе, но такая музыка мне там и не попадалась. Чем дольше она длилась, тем более настороженными выглядели гости, тем напряженнее становилась обстановка в зале. Но под конец медленной песни, грустно улыбаясь, солист рассказал нам, что девушка, по которой страдает лирический герой, никогда не ответит ему взаимностью, хотя как это удалось выяснить – не сообщил. Теперь же герою оставалось мечтать об одном:

Когда придет пора лечь в могилу, Обратившись ногами к солнцу, Приди посидеть со мной, дорогая, Посидеть и подумать.

Узнав о стойкости неназванной героини песни, присутствующие облегченно засмеялись, раздались громкие возгласы, хлопки и вспышки – веселье продолжалось. Я отметил про себя, что песня не такая уж и свадебная. Но еще больше меня заинтересовало другое.

– Что это за место такое – Северная Вирджиния? – обратился я к сидевшему рядом Джанкою. – Они хотя бы знают, о чем поют?

Он изумленно уставился на меня, будто первый раз видел.

– А почему они должны знать, пережиток?

– Но ведь если есть песня, значит, есть и место, – робко сказал я. – Это же история, которая где-то произошла.

– История могла и не происходить, – ответил Джа. – Это песня ветхих, она передавалась через поколения, еще от тех, кто жил до первых строителей Башни.

Я удивленно присвистнул.

– Мы нашли это в наших книгах, – продолжил бородатый. – Но могли бы и не найти. Все это не так уж важно. Как и не важно, что такое Вирджиния.

– Северная, – вставил я.

– Ну хорошо, Северная. Хотя и это не имеет никакого значения. Они поют, чтобы потрафить нам – вот и все.

– И что, кто-то здесь понимает, что такое Северная Вирджиния? Может быть, кто-то бывал там?

– Здесь нет ни одного такого человека, – беззаботно ответил Джа. – Могу тебя заверить: так долго не живут.

– Дай-ка угадаю, – сказал я. – Но даже это не имеет значения? Верно?

– Ты что-то слышал про кодурный культ?

– Про что? – переспросил я. Услышанное показалось мне бессмыслицей.

– Культ кода, иными словами. Это одна из основ нашего уровня, да и вообще любого. Здесь он такой. Есть музыка, которую надо играть, слова, которые надо петь. Вот их и играют, и поют. Это код, ничего больше. Но если ты знаешь его – ты в теме. Все на одной волне, все вместе друг с другом. Это значит: можно улыбаться и общаться.

– Но откуда такие слова могли появиться у ветхих? Значит, эта Каролина существовала? Где она теперь? И Вирджиния?

– Северная, – поправил меня Джа и отвернулся, тут же заведя с кем-то разговор. А это означало, что наш – окончен.

Музыка продолжала звучать, но уже не было слов. Гости вставали с рельсовых стульев, подходили к стенам и продолжали там странные манипуляции с длинными палками. Правда, теперь я заметил, что к палкам крепились не только экраны: например, воздушные шарики, выкрашенные в странную черно-белую клетку, и, что удивительнее всего, – накладные усы, которые бледные девушки прикладывали к лицам, и целые слова из плотного картона – их гости прикладывали к разным частям тела, изображая заливистый хохот и тотчас вновь принимая серьезный вид, едва гасла вспышка. Слов я не понимал, а после разговора с Джа осознал, что не понимали и те, кто играл ими: Dream, Success, Clever, Brilliant. Перед тем как выскочить из-за стола и побежать забавляться, все они зачем-то разувались, как будто человеческие ступни – это что-то красивое. Но, полагаю, о красоте никто все же не думал. Иначе они вообще не праздновали бы свадьбу в таком диком месте.

Я не помню, как настал момент, когда мы с Керчью оказались рядом. Куда-то подевались женихи, подружки и другие соседи по стульям, и она то обнимала, то отталкивала меня, то вскакивала со своего стула, то садилась поспешно обратно. Она готова была заплакать, но не делала этого. Кажется, у нее был срыв.

– Если бы ты знал, Фи, – говорила Керчь, – как я боюсь сорваться. Здесь главное – поддерживать во всем оригинальность. Не сказать чего лишнего, не сделать чего некодурного. А когда пойдут все эти тосты, поздравления… Тут ведь так легко сорваться… Я сама в них ничего не понимаю, ненавижу тосты, Фи!

– Я могу не говорить, Керчь, – спокойно ответил я. – Но я действительно рад за тебя, мне очень хотелось…

Невеста схватилась за голову и изобразила ужас.

– Оставь это, – простонала она, и тут же, с надеждой в голосе: – Ты ведь не будешь говорить все это, правда? Ты ведь пойдешь дальше?

Проще было сказать «да», но я решил ответить иначе:

– Мне хочется, чтобы к тому моменту, когда я буду отмирать, жизнь оказалась завершенной. Чтобы мне все было понятно в ней и чтобы все было сделано.

– Ты обязательно пойдешь дальше, – кивнула Керчь. – Ты не нашел смысла остаться здесь, значит, и не найдешь его. И это твое право. – Она немного помолчала, и вдруг лицо ее сделалось строгим, суровым. – Но если человек не хочет остаться здесь, его больше нет для меня. Я не буду вспоминать о тебе, Фиолент.

Так и прошла моя встреча с Керчью. Она не хотела что-то рассказывать, не считала нужным объяснять, но все было понятно: я уже был для нее не тем Фиолентом, с которым она проводила время внизу. Мне было сложно представить, каким она видит меня и видит ли теперь вообще. Но всего, что было до нашей встречи на свадьбе, для нее больше не существовало. Мы попрощались с Керчью много раньше, понял я, – как только пересекли порог Башни. И уже совсем не удивляло, что мы даже не поздоровались здесь.

Мне пришлось говорить: я сидел рядом с Керчью, и довольные подружки принялись меня подначивать. Керчь пыталась отвлечь их, но, не дожидаясь, чем все закончится, я поднялся. В конце концов, я говорил не для этого зала, а для Керчи – той, что осталась в моей памяти, той, с которой у нас было общее прошлое. И это прошлое было не таким уж и плохим.

– Я не знаю, увидимся или нет, Керчь, – начал я, взяв в руки пипетку. – Жизнь распорядилась так, что этого может и не случиться. Но что бы там ни ждало нас впереди, я хочу сказать, что буду тебя помнить. Ты была нормальной девчонкой, любила приключения, как и все мы, искала что-то новое и свежее в том, что окружало нас в неплохом, но однообразном городе. Мы все хотели большего, и теперь жизнь дает это нам сполна. Порою мне кажется, что это «что-то» настолько большее, что может всех нас задавить. Но у нас был и пока остается выбор.

– Прошу, ну не надо глупостей, – зашипела Керчь. – Посмотри, как они все смотрят.

Я обратил внимание, что вокруг царила полная тишина, и только слегка скрипели колеса на рельсах. Люди смотрели с недоумением, а некоторые – с неприкрытой брезгливостью.

– Буду заканчивать, – сказал я, обращаясь ко всем. – Все, что мне хотелось сказать, – это то, что Керчь – моя прекрасная подруга. Я люблю ее. И всегда буду помнить, как мы рассекали на моем желтом авто, как мчались сквозь линию возврата и как смешно она зажмуривала каждый раз глаза. Нам было хорошо в Севастополе, дорогая Керчь, хоть это и закрытый город, пусть же тебе будет так же хорошо и здесь.

– Да он нас троллит, – прошептал кто-то.

– Ага, глумится, – поддержали его.

– Тролль! Тролль! – поддержали со всех сторон. Зал снова зашумел, все облегченно засмеялись. И я не стал ничего говорить больше, только капли из пипетки закапал все-таки не в нос, как они здесь делали, а на язык, и с наслаждением проглотил. Но это тоже было встречено хохотом и аплодисментами: такой вот чудак – друг невесты.

«Как же все так получилось? – думал я. – Сколько поколений мы развивались параллельно: эти люди со второго уровня те же севастопольцы, но мы никак не пересекались. И какие же они другие, хотя их дела здесь и наши внизу происходили синхронно. Я жил не после них, не до, а с ними в одном промежутке былого, а они – в одном промежутке со мной. Так почему же у нас ничего, кроме этого факта, не находилось общего?» Эта мысль казалась настолько странной, что ее не получалось принять – сознание отторгало, отнекивалось от нее как могло.

И я перестал думать об этом. Гулял по свадебному залу, не приставая ни к кому, а просто наблюдая, но вскоре и это наскучило. Признаться, я не знал, что делать дальше: нужно было как-то выбираться с платформы, но пока торжество не окончилось, вряд ли я смог бы как-то добраться вниз.

За пределами зала торжеств ничего не было. Рельсы уходили вдаль, скрываясь за гигантской черной тканью, которая свисала с потолка, а справа и слева все так же продолжались стены. Только вместо закрытых окошек я увидел двери и лифты. Дверцы лифтов, выкрашенные в серый, были настолько узкими, что казалось, человек едва сможет протиснуться в них. Но проверить это не было возможности – рядом с лифтами не было ни кнопок, ни рычагов, ни устройств для приема ламп. Зато дверные проемы были просторными, а некоторые двери приятно распахнуты, словно приглашая войти внутрь. Они выглядели привлекательней, чем мрачная черная ткань, напомнившая почему-то о Хрусталке, к тому же я услышал музыку. Прислушался и понял: ошибки не было, музыка играла не из свадебного зала, а именно из дверей. Правда, она производила странное впечатление.