Георгий Панкратов – Севастополист (страница 77)

– Планиверсум? – подсказал я.

– Послушай, пережиток! Все термины ничего не стоят, – ответил он, а мне вдруг вспомнилась та женщина в смешных очках из «Старой Башни»: какие же кипели страсти в ее словах, в том герметичном мире, воздухом которого она дышала. А ведь снаружи этого мира никого не волновало, что в нем происходит. Никто и не знал о нем, а если и знал – не считал это знание чем-то важным.

– Сперва она только читала. – Джа был спокоен и умиротворен, его речь текла, словно сок дерева возле калитки. – Но не stone-diction, а те самые белые книжечки, о которых ты говоришь. А потом пришла и сказала: я прочла довольно книг, чтобы знать, чем наполнить свою. Представляешь, она притащила с собой эту книжку-пустышку с Потребления и показывала всем здесь!

– И что вы ей сказали?

– Мы – ничего, посмеялись только, – сказал Джа. – Но потом она стала записывать в пустую книгу свои первые рецензии, их заметили и сказали ей: выкинь ты эту книгу, у тебя ведь талант, свежий незамутненный взгляд – будем издавать тебя по-настоящему. Вот такая история, значит. А потом она сказала: я согласна.

«Ну и дела, – подумал я. – Что же такого случилось с Керчью на Потреблении, что она решила прихватить пустышку? Не побрезговала ведь». Я старался и не мог представить ее с пустой книжкой в руках – ну, хотя бы на пустыре, сидящей среди кустов, как она обыкновенно любила.

– Так что же со свадьбой? – спросил я.

– Ты разве не слышал? – удивился Джа. – Она пришла и сказала: я согласна.

– Я думал, согласна выкинуть книгу.

– Зачем выкидывать книгу? Это как с лампой. Или, не обижайся, с тобой. Главное – выкинуть из головы. А не физически выкинуть. Так что валяется теперь книжка-пустышка, одной ей известно где.

– Так, значит, она согласна? – нетерпеливо спросил я.

– Согласна, – в один голос подтвердили братья Саки.

– Хорошо, – сказал я. Кажется, не оставалось сомнений насчет того, с кем же из друзей я попрощаюсь на этом уровне. Керчь, мне будет не хватать тебя. – А кто жених?

Это было невероятно, но и на такой вопрос они ответили синхронно:

– Мы.

– Как это «мы»? – удивился я. – Вы оба? Что у вас вообще здесь происходит? Я понимаю, свободный уровень, такие же нравы, но это же Керчь! Это часть моей жизни! Вы что, над ней издеваетесь?

– Над Керчью – нет, – ответил Джа. – А насчет твоей жизни… Помилуй. Это ее жизнь, а не твоя.

– Ее, – поспешил повторить я. – Ее. Но зачем же вдвоем? Что за бред? В чем смысл?

– Вдвоем! – рассмеялся Судак. – Она венчается с нашим уровнем, с его жизнью, с духом его, наконец! Мы – это он, понимаешь? Уровень! Все имеет значение, только если символизирует что-то. Кто-то другой вполне мог быть на нашем месте.

– Вернее, на наших местах, – поправил его сосед, разглаживая бороду.

– Но на нем оказались мы. А это значит…

– Это значит – пора собираться в путь. – Судак хлопнул меня по плечу и широко улыбнулся.

Помню, когда парни куда-то в очередной раз ушли, я написал в вотзефак Инкерману: «Ты знал?»

Он долго не отвечал, и я повторял свой вопрос снова. «Ты знал? – набирал я одни и те же буквы. – Знал? Знал?»

И, когда мне это надоело, Инкерман наконец ответил.

«Извини, – написал он. – Я помогал невесте. Ждем тебя наверху, все готово. Вог-Зал в ожидании».

Я думал: что мне делать перед свадьбой? Что здесь принято дарить, произносить, да надевать хотя бы? Ведь, кроме лампы и истрепанной одежды, что была на мне, я не располагал другими ценностями. В довершение ко всему, я попросту не знал, как здесь проводят свадьбы – тем более такие, на которых невеста выходит не за жениха, а «за уровень». В Севастополе было проще: обычно все шагали к молу или к морю, гуляли, улыбались, говорили много слов про наилучшее, а заканчивалось все во дворе. Чтобы сдвинуть большие столы и вместить всех гостей, могли и снести забор между двумя дворами, а потом так же вместе его и восстанавливали. Да что говорить – жених и невеста, как правило, сами были с соседних дворов. Они шли на второй этаж дома, а гости еще долго все вместе смотрели на небо. Обнимались, держались за руки, пели.

Настал момент, и братья сообщили мне: пора в дорогу. Они были одеты так же, как и всегда, и ничего не держали в руках – даже свои запыленные лампы.

– А как мне себя там вести? – спросил я растерянно и посмотрел на Джа, потом на Судака. Оба источали спокойствие и только слегка улыбались.

– Ну хочешь, лампу разбей об голову, – ответил кто-то из них, теперь уж не помню кто.

Это было смешно, и я смеялся.

Но смех был нездоровым – ведь все, что вокруг меня происходило, не казалось таким уж смешным. Он помогал оттеснить если не боль, то уж точно тоску от того, что все в этой Башне складывалось не так, как я себе представлял. Башня не просто была несовершенна – она словно нарочно демонстрировала свое несовершенство на каждом шагу, издеваясь над мечтами и ожиданиями… Хотя какие у нас были мечты, когда мы только переступали порог? Одно любопытство, интерес.

Но это была лишь одна сторона Башни. Другая позволила Тори найти себя уровнем ниже, а Керчи – здесь. Так, может быть, каждому, кто пришел сюда однажды, Башня даст и счастье, и успокоение, просто нужно отыскать это в одном из уголков ее казавшегося бесконечным лабиринта? Но вот найдется ли оно для севастополиста – того, кто твердо решил идти до конца, а даже если не решал, так просто понял, что других вариантов нет? И тут же я со страхом вспомнил Полутрупачи – неприкаянные, не нашедшие себя люди с потухшими глазами оседают в этом неведомом селе… И я еще больше смеялся, и преломлялся перед лицом свет, прыгал в глазах солнечными бликами, собирался в причудливые узоры, будто все окружающее пропустили через узенький глазок телейдоскопа – игрушки для маленьких севастопольцев, помогавшей им видеть мир ярче и интереснее, чем он есть.

Кажется, я слышал этот смех – собственный, но бесконечно чужой – до тех самых пор, как мы оказались под самым куполом и перешли в Vogue Salle, где нас дожидалось торжество. Мы шли по трансферной площадке, где стыкуется с залом платформа, и я снова чувствовал волнение. Как ни странно, этот факт приободрил: после длительного пребывания на втором уровне мне стала приятна сама мысль, что я что-то чувствую. Она давала мне сигнал: все еще в порядке, поводов для паники нет. И я не паниковал. Я шел и представлял, как встречу Керчь, как буду рад ее видеть и еще больше – рад за нее: ну разве могла судьба этой девушки сложиться лучше? Неужели бы она тащила куда-то лампу? Неужели бы искала сердце Башни из камня и металла, да еще пыли, которая в несколько слоев покрывала ветхие книги? Нет. Но она здесь нашла главное – себя.

А что же я? Прощаясь внизу с Евпаторией, я познал это чувство: когда отваливается часть жизни, часть моей собственной личности – ведь она тоже была мной. И Керчь была мной, пусть даже не знала этого. Меня становилось все меньше.

Но было и другое, что заставляло меня тревожиться. Я точно знал, что встречу Керчь, я был уверен, что увижу Инкермана. Но я ничего не знал насчет Фе. Мне не говорили о ней, про нее никто не знал, о ней ничего не слышали. Словно бы ее здесь не было вообще, словно бы она не соприкасалась с этим уровнем, а пронеслась мимо или сквозь него. Честно говоря, я и сам едва ли мог ее представить посреди всего, что здесь увидел. Но у меня был вотзефак, там я видел и квадратик Феодосии. Я надеялся, что встречу ее здесь – и вправду, где же встречаться нам с Фе, как не под самым куполом?

Но этого не случилось.

То, что было дальше, свернулось в памяти в одно сплошное пятно, скомкалось, как мокрый лист бумаги. Слишком много событий наслоились друг на друга, затмили одно другое. Я словно проскакиваю их в памяти, цепляясь за одну деталь и забывая подробности, которыми она обрастала. С какого-то момента все начало происходить быстро и, я бы сказал, неотвратимо.

Помню, как мы входили в этот странный Вог-Зал. Эта надпись красовалась над полукруглой металлической аркой, которая была украшена множеством декоративных шестеренок и выглядела не празднично. Ворота арки были распахнуты, а по краям стояли два огромных столба со странным белым кругом, в который были вписаны дроби и цифры по краям и стрелки в центре. Я вспомнил свое видение в Прекрасном душе – точно такой же столб я видел в нем, мимо него шли мои недалекие, возле него останавливались троллейбусы. Но то, что происходило со мною здесь, не было наваждением – а столбы стояли, и в белых кругах под стеклом даже вращались стрелки. Я заметил, что их вращение было симметричным: на круге с правой стороны арки стрелки крутились влево, на круге слева – вправо. Увиденное родило во мне ощущение, что этот Вог-Зал таким образом втягивает в себя пространство, поглощает нейтральную зону, отделяющую его от площадки стыковки платформ, вместе с теми, кто по ней идет. С нами.

В любом случае сворачивать было некуда. То, что я увидел внутри, привело меня в замешательство: вкус устроителей торжеств был странноват. Вог-Зал оказался не слишком широким: с две обычных городских улицы, но уже Широкоморки, а в длину казался бесконечным. Потолок выкрашен в бежевый – безо всякого замысла, видимо, чтобы скрыть истинный цвет металла; из него опускались тяжелые тросы, на которых крепились гигантские шары-лампы, освещавшие торжество. Они висели так низко, что некоторые гости могли, вытянувшись во весь рост, поднять руки и дотянуться до этих ламп. А ведь грохнись одна такая, и она вполне могла погрести под собой нескольких человек.