Георгий Панкратов – Севастополист (страница 69)
– Опублику-у-у-у-уй!
Потом ее прорвали, нашу хлипкую оборону. Стол сложился, будто картонный, меня оттолкнули, и я упал. Коктебель стрелял в них, бился врукопашную, женщина нещадно выливала на их лица кипяток, била портретами благообразных пережитков. Но так не могло продолжаться долго: силы были очевидно неравны.
Я увидел, как стремительно зомби выпустил огромный язык-жало и, обмотав вокруг шеи мужчины, резко развернул того и приблизил к себе. Коктебель ничего не успел сделать: он схватился за язык и хрипел, но зомби взял его обеими руками за голову и резко крутанул. Спустя мгновение жало свернулось, словно строительная рулетка в руках моего папы, и исчезло в гнилом рту зомби. Напоследок он облизнулся.
Массандра сидела бледная и не шевелилась. На стол перед нею упала стопка бумаг.
– Ставь в ближайшую «Башню», – твердо сказал зомби.
Потом она плакала. Опустившись на колени возле павшего Коктебеля, она гладила его лоб, сжимала неподвижную ладонь.
– Это мир, – рыдала она. – Это наша «Старая Башня». Мы стоим на этом, я не могу, не могу!!! Я люблю тебя.
«Не вы ли здесь затеяли все это
Но нападавший, бросив хищный взгляд, тут же потерял ко мне интерес. Он схватил Массандру за руку и громко повторил требование:
– Ставь в ближайшую «Башню»!
Затем резким движением открыл портфель и начал вышвыривать скопившиеся там бумаги.
– Он переполнен! – завопила Массандра. – Что вы делаете? Портфель переполнен!
– Это ненадолго, – рычал зомби. Освободив портфель, он принялся набивать его новыми листами, которые принес с собой. – Вот теперь он будет переполнен по-настоящему!
Но его планам не было суждено сбыться. Сразу несколько других зомби набросились на него сзади, повалили на пол, принялись грызть и кусать его, отрывая куски тела. Довершив расправу, они схватились за портфель и, расталкивая друг друга, запихивали в него все новые и новые листы.
– Ты будешь, будешь публиковать! – ревели они.
Завязалась драка. Зомби рычали, кусали и били друг друга, отрывали головы, руки, ломали хребты. Наконец они разорвали портфель в клочья и принялись разбрасывать листы по столу. Каждый стремился всунуть их плачущей Массандре – но только свои, те, что принес с собой, параллельно вырывая из ее рук чужие. И тут же уничтожая их.
Скрипнула дверца шкафа, и связанный зомби в наморднике принялся, смешно подпрыгивая, будто пружиня от земли, скакать. Но озверевшая толпа схватила его за волосы и, сильно ударив несколько раз о шкаф, а потом о стену и убедившись, что тот не подает признаков жизни, отшвырнула от себя с такой силой, что тот перелетел через всю комнату. Женщина пыталась схватить дробовик с пола, но ее руки дрожали, тело трясло, а глаза застилали слезы.
Я понял: эти твари будут драться и уничтожать друг друга, пока не останется только один. Мне было плевать, кто это будет, но процесс нужно было ускорить: я боялся, что женщина не доживет до конца.
«Наступает финал этой драмы», – вспомнил я ее слова. И выстрелил.
Еще. Еще. Еще.
– Нате, суки! Вот вам Юниверсум! Вот вам, вот вам, вот вам!
Краем глаза я увидел, что Массандра забилась в угол и смотрит, заваленная кусками бумаги и обрывками книг. А потом стрелять стало нечем.
«Пора выбираться, – соображал я. – Где мои все? Где Инкерман? Феодосия? Я должен их еще увидеть! Должен! Должен!» Я развернул дробовик, схватил другой стороной и принялся их бить. Не глядя, не разбирая. И не желая ни глядеть, ни разбирать.
– А ты пиш-ш-шешь? – услышал я словно издалека. – А? Пиш-ш-ш-шешь?
Я понял, что уже довольно долго как будто был где-то не здесь. Орудовал ногами, кулаками, бил, кромсал. И теперь я лежал на полу и видел перед собою лицо. Надо мной нависал зомби – последний; кажется, всех остальных мне удалось уложить.
– Пиш-ш-ш-шешь? А? Отвечай, пиш-ш-ш-шеш-ш-шь?
Я приподнялся на локтях и сплюнул. Изо рта вытекала кровь.
– У меня миссия. Я несу лампу.
– Щас-с-с… – прошипел зомби. – Щас-с-с-сливый.
Он швырнул на стол стопку рукописей и быстро вышел за дверь. Я лежал и слушал, как плачет, вздрагивая, Массандра.
– Нам недолго осталось, – наконец прошептала она.
– Почему вы не уйдете наверх? – Я встал и теперь пробовал идти. Получалось с трудом, я шатался. Тошнило и хотелось спать.
– Вот моя лампа, – сказала она и показала на журнал «Старая Башня», потрепанный, залитый кровью и слизью.
– Не понял.
– Она растворилась здесь. С каждой страницы – ее свет. Ее уже никуда не вставишь, но она есть, вот она, – женщина глотала слезы. – А зомби питаются светом и производят мрак.
– Мне нужно идти, – сказал я тихо.
– Все будет в порядке, – ответила она. – Это не твоя борьба, да и не борьба вовсе. Они еще вернутся, но с этим ничего не сделать. Я нужна им, меня не тронут.
Она повторила это еще несколько раз, словно убеждая, заклиная себя:
– Не тронут.
Пока я пробирался между телами, завибрировал вотзефак.
«Замучали зомби? – писал Инкер. – Тогда тебе пора к нам!»
И снова эти желтопузики в конце каждого слова! Но того, кто только что отбивал атаку зомби, ими вряд ли можно было развеселить.
«Тут странные люди, – продолжил Инкер. – Один такой лысый, и с ним бородач. Я спасался от зомби, и они пустили к себе. Знаешь, что удивительно? Они передают тебе привет! Вы что, знакомы?»
«Куда идти?» – напечатал я. Не было сил юморить, подкалывать Инкера, писать, как я рад ему – а я был, конечно, рад. Но тут же понял, что и этот короткий вопрос был зря. Ведь я знал правила Башни и многократно испытал их на себе: когда ей нужно, она выведет сама.
Главное – чтобы Ей было нужно.
Заговорщики
У заговорщиков я пробыл долго. Впрочем, о том, что они заговорщики, я узнал много позже – ведь, наверное, плох тот заговорщик, что представляется им при первом знакомстве? Наше знакомство было вторым, но при первом, возле социального лифта, я мало что мог понять о них и еще меньше – рассказать о себе. Встретив их снова, я не был так плох, как в тот раз, но после битвы с зомби сил оставалось только на то, чтобы спросить этих гостеприимных людей, где у них можно лечь.
Я уснул быстро, сложней оказалось проснуться. Вернее, понять, что я наконец проснулся.
Течение жизни в этом новом помещении, куда меня завел лабиринт Башни, оказалось вязким и тяжелым, воздух словно вдыхался с усилием, а простые движения – присесть, наклониться, взмахнуть рукой – давались сложнее, чем обычно. Все, что происходило, помню урывками. Быть может, сами события, что бесконечно повторялись и воспроизводили сами себя, и не были предназначены к тому, чтобы запомниться. Вначале я чувствовал только отдых и счастье, что безумие, которым все отчетливей стало отдавать мое путешествие по этому уровню, утихло, отступило, что я оказался среди людей – спокойных, не внушающих ни страха, ни тревоги. Если быть откровенным, то событий и вовсе не было, и я меньше всего хотел, чтобы они начались.
Вначале мне было хорошо. Я вволю отсыпался, набирался сил, а просыпаясь, видел их. Ничего не говорил, сидел. Шатаясь, пытался пройтись. Они сидели молча, перелистывая страницы пыльных книг, и лишь изредка поднимались, чтобы подойти к полкам и сменить книгу. Иногда кто-то из них тихо кашлял, иногда они о чем-то тихо спорили, и под этот их тихий мирный спор я засыпал. И даже не видел снов.
Для меня эти ребята так и останутся Лысым и Бородатым, хотя они назвали имена: первого звали Судак, а второго – Джанкой; но Лысый любил называть его коротко – Джа, что, похоже, нравилось обоим. «Братья Саки», – подытожили они.
– Вы что, и вправду братья? – удивился я. Сложно было найти более непохожих друг на друга людей.
– Братья, – они загадочно улыбались.
Чтобы описать, как я гостил у них, лучше всего подошел бы журнал воспоминаний, но я не вел таких журналов. Пусть это будут просто обрывки памяти, штрихи, оставшиеся в ней. Ведь я же не роман пишу, я не один из тех безумцев, в чьем иссушенном мозгу тлеют угли Юниверсума. Я просто жил, я шел, и этот рассказ – мой путь. Нигде не приврал, ничего не выдумал – я его прожил. Что-то стерлось из памяти, но чутье подсказывает: это я еще легко отделался.
Сложно даже представить, сколько высадили грядок добрые и трудолюбивые севастопольцы, сколько скоротали небосмотров, пока я просыпался, вел долгие беседы с этими людьми, а часто молчал, листая непонятные мне книги, и все больше погружался в зыбкую дремоту, переходящую в новый глубокий сон. Я удивляюсь, как мне удалось не застрять у них, не остаться там, с ними, забыв, кто я такой, откуда пришел и куда собирался дальше. Пребывание здесь было постоянным туманом – похожим на тот, какой мы встречали в Севастополе возле моря, если приезжали к нему, едва проснувшись, по пустому еще городу… Хотя ни я, ни кто-то из хозяев не курили здесь куст, не пили тех странных коктейлей, которыми был полон уровень Потребления. В руках хозяев – и моих – появлялась лишь бесцветная вода, настолько чистая и прозрачная, что сквозь нее я отчетливо видел окружавший меня мир.