Георгий Панкратов – Севастополист (страница 68)

– Мы не можем пристрелить его, нам жалко.

– Не нам, тебе, – звучно возразил Коктебель.

– Он был десятым просителем на одной из прежних регализаций – когда еще не появились зомби, да и сам он был обычным человеком. Его взяли в Тонкий список потехи ради, кому-то из регалистов показалось, что он идеальный кандидат для того, чтобы быть сброшенным вниз. Но после того как упал, выбрался с нижней платформы и начисто вымылся, он, как ни странно, начал снова рваться вверх, хотя закон известен: сброшенный проситель больше не войдет в десятку. А он стремился так, как будто бы не знал об этом правиле или имел возможность отменить его. Конечно, он знал и, конечно же, не имел. – Женщина вздохнула. – Но воля – это ведь не Юниверсум. Мы вряд ли могли помочь ему. И мы не помогли.

– А в один из его визитов я не выдержал и сказал ему: слушай, ты плохо пишешь. – Мужчина принялся жестикулировать. – Не ходи к нам больше! Да, так и сказал ему: «Проваливай».

– Но, видимо, он пришел? – догадался я.

– Мы уже успели позабыть о нем, – продолжила Массандра. – Создавали журналы, работали. Прошло несколько регализаций, начались скандалы с зомби… И однажды я открываю дверь, а на пороге стоит он. Но не только.

– Реагент?

Она кивнула.

– Да, за него зацепилась одна реагент – ее, кажется, звали Ургенда или как-то так, но в Юниверсум она мечтала войти под красивым псевдонимом Ореанда. Они долго говорили с нами, рассказывали о его судьбе и о печати Юниверсума, которая все же есть на нем, но ее нужно, мол, разглядеть, что мы не ошибемся, вернув это имя из небытия. Вспомнить бы его теперь, – моя собеседница рассмеялась, – это имя. Но мы смотрели на него и понимали – от имени мало что осталось. Он еще удерживался на грани, не падая в бездну безумия, но его участь окончательно стать зомби уже была предрешена.

– Они с Ореандой разыграли у нас сцену, – сказал Коктебель, протирая дробовик. – Отлично помню ту встречу, я сидел вот так же и прочищал ствол. Уже тогда мы знали, что с зомби будет нелегко. Но я не собирался стрелять в этого… Я только хотел, чтобы они свалили. Но Ореанда, она такая красная вся, яркая, в пальтишке, с алыми губами, длинными такими жуткими ногтями… Мы ее знали и помнили, но ее заслуги перед Юниверсумом были, скажем так, слишком устаревшими… Башня ушла вперед, люди другие в ней, мы… все другое! А она набрасывалась то на нас, то на него, она кричала…

– И Ореанда говорила этому: я люблю тебя и в подтверждение прямо в этот момент сделаю тебе сэнесфэкшен.

– Это как?

– Добьюсь прямо на этом месте, вот не сдвигаясь с него, чтобы они тебя приняли. Это она про нас. Представляете?

– Пытаюсь, – отозвался я.

– Ты только скажи, кричала несчастному Ореанда, только скажи, что ты меня любишь, – говорила Массандра. – Вот прямо где вы сидите, там стояла она!

– А я говорю: и как вы это сделаете? – насмешливо рассказывал Коктебель. – Убьете нас? Сам сижу с дробовиком, смотрю на них и думаю, что дальше? А Ореанда, она так смотрит на меня и говорит: «Почему бы нет?» Вот честно, даже ненадолго испугался.

– Но даже этот полузомби понимал, – Массандра снова перехватила нить разговора, – что сэнесфэкшен невозможен. Он спрашивал у Ореанды как. А она ему – я, говорит, люблю тебя. И хочу услышать то же самое в ответ. Незамедлительно.

– И что он? Тут же согласился? – усмехнулся я.

– А он просто стоял, – ответила Массандра. – Стоял и качался так – вправо-влево, назад-вперед. Он, кажется, не очень-то и соображал, что от него требуется. А Ореанда вцепилась в него и шипит: «Ответь мне, что любиш-ш-ш-ш-шь, ответь мне, что любиш-ш-ш-ш-шь». Но он молчал… И тогда, чтобы его разговорить, она встала между нами и громко крикнула: я, говорит, сделаю все для тебя, все, чтобы тебя подключили, чтобы тебе дали жизнь. И я сделаю это, что бы ты мне ни сказал. Какое бы решение ни принял. Я это сделаю, крикнула Ореанда, я их (это про нас, конечно) заставлю, гадов. «А если у тебя не получится? – спокойно ответил он. – Что мы тогда будем делать? Отправимся в Планиверсум?»

– Ага, я помню, – снова встрял Коктебель. – Он говорит, а я еще смотрю так на него и вижу: жало маленькое изо рта торчит. Он его чувствует, видимо, сопротивляется, убирает, а оно лезет снова изо рта и так и ищет, так и ищет, во что бы впиться.

– Так что же он ответил? – Мне не терпелось услышать. Наверное, как и ей тогда.

– Сперва ответила Ореанда. «Если у нас не получится, – сказала она, – мы создадим свой Юниверсум». Тут я, понятное дело, не выдержала. Вступила в разговор. Я говорю: вам прекрасно известно, что создать свой Юниверсум нельзя. Зачем вы его обманываете? Впрочем, я видела, что его уже не спасти. Но он вдохнул полной грудью, посмотрел на нее пристально и вдруг сказал одно слово.

– «Нет»? – догадался я.

– Именно! Как она изменилась! – расхохотался Коктебель. – Если бы ты это видел! Вмиг стала другой. Ореанда рассвирепела. «Что? Что ты сказал?» – переспросила она. Но этот… Он повторил даже: я, говорит, не люблю тебя. И тогда, ты прикинь, Ореанда развернулась ко мне и, увидев в руке дробовик… Как думаешь, что она сказала?

Я молчал.

– Она сказала пристрелить его.

В помещении воцарилась тишина. Помолчав немного, Массандра тихо добавила:

– Вот и весь сэнесфэкшен.

– А что с Ореандой? – спросил я.

– Ничего, – собеседница слегка удивилась вопросу. – Реагентам некогда переживать. У них полно забот. И полно молодых публицентов; даже если они сами и с жильцой, всегда найдется тот, кто скажет: это мне по нраву. Ведь в Юниверсум все хотят.

– Да уж. – Я глотнул чаю и вдруг вскрикнул. Что-то обожгло меня в районе груди. Я опустил взгляд и увидел, как растекалось пятно по одежде, а рядом с ним упала еще одна капля, и стало опять горячо. «Пролил», – догадался я и тут заметил, как трясутся мои руки и прыгает в них чашка, норовя упасть. Руки заливало кипятком, но я не отпускал ее.

– Кажется, начинается, – тихо сказал мужчина.

Стены затрясло.

Жало

По лицам этих людей я понял, что им по-настоящему страшно.

– Похоже, мы окружены, – мрачно сказал Коктебель, подходя к окну. – Держи дверь. Они будут напирать с той стороны.

– Наступает финальный этап этой драмы, – меланхолично произнесла Массандра, подливая себе чаю.

– Не слушай ее, держи дверь!!! – прокричал Коктебель. – Подопри чем-нибудь.

Из-за стен, причем со всех сторон помещения, слышался топот. Вначале мне показалось, что собравшаяся там толпа просто ходит вокруг нас – и было похоже, что народу собралось действительно немало. Я слышал и еще один звук, показавшийся странным и жутковатым. Больше всего он был похож на стон. Надрывный, непрекращающийся.

– Это единственный выход? – крикнул я.

– Конечно нет. Но те давно заставлены. Видишь, за шкафом одна дверь? За другим – еще одна. Нам не впервой здесь обороняться.

Я схватился за стол и, не обращая внимания ни на книги, ни на чашки, ни на рукописи, потащил его к двери.

– А если они прорвутся? Вы будете стрелять?

– Конечно, – откликнулся Коктебель. – Бывает, сжигаем их, гадов, дотла, чтоб ничего от них не осталось. Но теперь не тот случай… Надо просто отбиться.

– А это гуманно? – спросил я.

– Не понял, – искренне ответил он.

– Ну, вы говорили, что они люди. Что они не отмерли. Гуманно ли отстреливать живых людей?

Мужчина разочарованно махнул рукой и бросил женщине:

– Ответь ему.

Массандра опять вздохнула. Она вела себя странно: сохраняла спокойствие, пила чай, словно и не было никакой зомби-атаки на их «Старую Башню». Вместо того чтобы нам чем-то помогать или хотя бы прятаться, она продолжала неторопливый разговор.

– Это гуманно по отношению к тем, кто мог бы о них что-то узнать. Понимаете, нам Юниверсум не прощает ошибок. Мы не можем допустить серьезности, здесь все должно быть просто так.

– Опубликуй! – раздался громкий рев из-за стен, сменивший стон. – Опубликуй! Опубликуй!

Зомби стучали по стенам, шатали их, колотили руками и ногами в дверь. Мне становилось страшно.

– Дайте мне шанс, – раздалось совсем рядом со мной, и я заметил, как распахнулась дверца шкафа. – Дайте мне маленький шанс!

– Ну посмотрите на него, – воскликнула Массандра. – Как он серьезен! Он отвратительно серьезен.

Я снова взглянул на несчастного зомби, у которого в жизни случилось, кажется, все, что могло: и падение с Регализации, и коварный реагент, и даже публикация была. И что с ним стало теперь? Пена изо рта, глаза, лишенные осмысленности, трещины по телу, землистое лицо. Намордник, руки за спиной, комкающие рукопись. Да уж… Он действительно был серьезен. И отвратителен.

– Вы же понимаете, если мы его пустим… – начала женщина. Можно было не продолжать. Но она продолжила: – И что же, мне самой подаваться в реагенты?

– Ничего, мы справимся! – прервал ее Коктебель. – Правда ведь?

– Правда, – уверенно ответил я. – Держитесь!

Я видел, как желтые и грязные руки с отлупившимися ногтями и висящими на оголенных жилах пальцами тянутся в окно. Мужчина нещадно бил их книгами, дробовиком, наматывал ярко-красное жало на руку и ударял головы атаковавших об угол окна. Головы крошились, из них вытекала мутная жижа, заливала бумагу.

– Опубликуй! – не унимались остальные. – Опубликуй!!!

Дело становилось плохо. Я не хотел погибать за этих людей и их «старые» Башни, «новые», Юниверсумы, Планиверсумы. Но я оказался заперт тут. Все, что мне оставалось, – сильнее прижимать к себе лампу. Вдруг ее заметят? Вдруг с ней не тронут?