Георгий Панкратов – Севастополист (страница 57)
– Расслабься, – услышал я. Передо мной появился высокий худощавый человек с козлиной бородкой, тоненькими усиками и маленьким кольцом в носу – такого мне еще не доводилось видеть. – Ни одна миссия не может стоять выше
Бородач с опухшим лицом потряс членом и неспешно спрятал его в штаны.
– Я свободен? – пробасил он.
– Снято, – кивнул человек с фотоаппаратом, сверкнув напоследок вспышкой. Бородатый, тяжело дыша, пошел вдоль унитазов.
– Зачем в Башне утверждать свою свободу? – спросил я, смущенный этой картиной. – Ведь она и есть самое свободное место!
– Чувак, ты из новоприбывших, да? – скривился бритый, присматриваясь, что бы еще поснимать, и даже не глядя на меня.
– Пойдем, я покажу тебе одного парня, – долговязый приободряюще хлопнул меня по плечу.
«Оставаясь здесь, вставляя лампу в унитаз, отказываясь идти выше… чем не высокий символ… чем не предел человеческого, не прорыв в иные материи… безграничное достоинство и храбрость», – доносились до меня обрывки фраз со всех сторон. Я бы и хотел остановиться, прислушаться, но долговязый шел слишком быстро, лавируя между унитазами, и мы с крепышом едва поспевали за ним. Наконец унитазы кончились, вокруг стало тихо, и никто из нас не хотел прерывать тишину. Мы шли вдоль сложенного в высокие кучи грязного тряпья – по-видимому, здесь перестилали пол – и вдруг, совсем неожиданно, так, что вздрогнул даже долговязый, который точно знал, куда идет, наткнулись на человека.
Человек сидел на полу, облокотившись на тряпье и застыв в удивительной позе – ноги сложены крест-накрест, спина вытянута, руки болтались вдоль туловища неподвижными плетьми. Он был в рваной майке – такой же грязной, как все эти тряпки, а взгляд был ясным, умиротворенным, неподвижным, словно бы он спал, открыв глаза, и внутри своего сна проживал не первую жизнь. Но все это не было главным. Я поразился по-настоящему, до глубины своей несуществующей души, лишь когда рассмотрел, что находится во рту у этого сидельца.
Там была лампа. Этот человек целиком засунул в рот лампочку, и лишь та узкая часть ее, что мы на севастопольском жаргоне называли патроном, торчала наружу.
– Смотри, – беззаботно произнес долговязый, показывая куда-то вниз. – Вот это – по-настоящему.
На полу перед человеком лежал пожелтевший лист бумаги, на котором от руки, корявыми буквами было написано:
«В рот вашу миссию!»
– У этого, пожалуй, ничего не спросишь, – рассмеялся долговязый.
– Попробуем? – принял «вызов» коренастый и, дав мне подержать фотоаппарат, подошел к человеку и приблизил свои ладони к его щекам. – Ну?
Человек с лампой во рту резко захлопал глазами. Замычал, замотал головой, нагнулся. «Вот так и рушится иллюзия вечности», – разочарованно подумал я и повернулся к долговязому.
– Эй, Фрунзе! – крикнул он. – Поосторожнее с энтузиастом! Ты, вообще-то, всего лишь оператор!
– Ну ладно, хватит. Вы бы хоть представились! Кто вы вообще?
– Меня зовут Глинка. Этого достаточно?
– Звучит как женское имя, – смутился я.
– В той сфере, которой мы посвятили себя, не приветствуются гендерные стереотипы, – недовольно возразил он.
– И что же это за сфера?
– Поехали со мною, покажу? – предложил Глинка.
– Поехали? – переспросил я и недоверчиво взглянул на белое колесо.
ОТПРОС
– Где же мелодорожки? – спросил я человека с фотоаппаратом. Тот уставился на меня непонимающе.
– Ну, если есть мелик, то… – начал я.
– Это на нижнем уровне мелодорожки, – пояснил Глинка и мне, и Фрунзе. – Видишь ли, там не все готовы… Тут каждый ездит на чем хочет. Ездит, ходит, думает. А. – Он махнул рукой. – Ты же сам все видишь.
– И это не опасно?
– Думать? – переспросил долговязый.
– Нет… – Я рассмеялся, оценив его иронию, хотя такой вопрос хотелось задать каждому на этом уровне. В том числе и этим двоим. – Вообще, я про дорожное движение.
– Опасно ограничивать свободу какой-то узкой линией вдоль стен, разве нет?
– Вы пришли с первого уровня? – прямо спросил я. Перейти на «ты» с этими людьми никак не получалось, да и не хотелось – кто они мне, друзья? Нет, и вряд ли ими станут. Мне хотелось сохранить дистанцию.
– Еще когда был очень мал, – кивнул Глинка. – Я мало что помню оттуда, кроме того, что там было скучно! Знаешь что, – он оживился, словно внезапно вспомнил что-то важное, – процент тех, кто появился уже в Башне и всю свою жизнь провел здесь, всегда гораздо выше. Так на всех уровнях, сверх того, большинство здесь – местные во многих поколениях.
– Я догадывался.
– Но именно у нас, на нашем уровне, – продолжил он. – Как бы тебе объяснить… Те, кто пришел снизу, никогда не признаются в том, что они пришли, пришлые. Ни с нижнего уровня, ни из самого Севастополя. Они хотят переплюнуть нас во всем. Чуешь?
– Чую. Не зря же вы говорите «нас»?
Он подмигнул.
– Так, а что с меликом? – спросил я, чтобы не молчать.
– А что, с ним что-то не так? – Фрунзе крутанулся пару раз, щелкая вспышкой, и развел руками: вроде как все нормально.
– Мы поедем не на меликах, если ты об этом, – сказал долговязый и сделал пару шагов вбок. – Смотри.
Едва он отошел, как я увидел маленькую компактную машину – размером, наверное, с четверть моей. Собственно, вся она представляла собою два двойных сиденья друг за другом, четыре колеса и нелепо торчащий руль спереди. И все же как я мог не заметить ее, пока говорил с долговязым? Похоже, он каким-то образом забирал на себя все внимание, и рядом с ним было сложно сосредоточиться на чем-то другом. «Нужно быть осторожнее с этим типом», – решил я.
Фрунзе плюхнулся на переднее сиденье, рядом с Глинкой, я скромно разместился сзади.
– А ты куда? – удивленно воскликнул мой провожатый, повернувшись к оператору. – Сгоняй-ка подсними ретроспективы в фильмофонде.
Меня будто ударило током: кажется, я понял, о чем они заговорили.
– Да снимали сотни раз, – отмахнулся Фрунзе.
– Ничего, – бодро возразил долговязый. – Сделай репортаж, эффект присутствия. Покажи нам это гребаное кино глазами грустных девочек, глазами скучающих мальчиков, глазами кислой вишни, которую они жуют, и косточки, которую выплевывают. Да мне ли тебя учить, в конце концов?
Фрунзе вздохнул и медленно, с расстановкой ответил:
– Ну вот скажи мне, в чем там эффект присутствия? Приходи и присутствуй, будет тебе эффект!
Глинка непрерывно крутил рулем то вправо, то влево, хотя машина ни разу не повернула.
– Слушай, – сказал он раздраженно. – Ты что, спокойствия захотел?
Тут я встрял в разговор, проигнорировав странную фразу:
– Слушайте, вы ведь про эти фильмы, да? Вы понимаете, я из Севастополя. Да, из настоящего Севастополя. Я ничего не скрываю, не пытаюсь тут быть круче кого-то. Только хочу сказать: это все там – неправда. Жуткая неправда. У нас не бывало такого! У нас не могло быть такого. У нас все совсем по-другому. Почему бы не показывать все так, как оно есть? Ведь в Севастополе неплохо, там красиво.
Глинка вцепился в руль и продолжал его нервно дергать. Фрунзе посмотрел на меня и тут же отвернулся.
– Неужели вы не понимаете? – говорил я. – Вы вообще меня слышите?
– А я тебе говорю, – Глинка продолжал «уламывать» своего соседа, – отлично зайдет, вкуснейше ляжет, пальчики оближешь, м-м-ма!
– Да куда ляжет! – воскликнул я. – Ведь это неправда! Нужно что-то делать с этим!
– Вот мы и будем делать, – пожал плечами долговязый. – Будем снимать. Ну, кое-кто из нас будет, – он покосился на Фрунзе. – А мы с тобой пока заедем на кухню, там тоже есть дела.
При слове «кухня» я внутренне приободрился: жрать мне хотелось. Впереди маячила новая ширма, и я надеялся, что мы вот-вот окажемся на месте. А пока Глинка несколько раз повернулся, выразительно косясь на мою лампу. Я заметил это не сразу.
– Конечно, я вам расскажу правду, – продолжал я, все еще надеясь, что им будет интересно. – Мы с вами вместе сможем исправить это чудовищное недоразумение.
– Мы тебя поняли, – сухо оборвал Глинка. – Слушай, я насчет твоей лампы. Не думаешь, что пора бы уже ее утилизировать? Ведь ты же остаешься здесь?
Я вздрогнул: не началось бы снова как с кучерявым. Этот вон какой здоровый – того и гляди отберет.
– Но я об этом уровне еще ничего не знаю.
– Так смотри! Все вокруг тебя, как на ладони.
– Доктрина? – почему-то спросил оператор и довольно ухмыльнулся: видно, сумел ввернуть нужный вопрос, за что получил одобрительную улыбку Глинки.