Георгий Панкратов – Севастополист (страница 59)
Поспешив захлопнуть окно, я спросил Глинку:
– Отпросы знают о том, что происходит на других уровнях Башни?
– Отдышись, – рассмеялся мой проводник. – Я понимаю, ты в легком шоке. Итак, на одном из ветхих языков такое называется МАЙНД ДАМН. Послушай только, как звучит! – Он прогнусавил: – Мн-н-н, дн-н-н… типа как динн-донн, динн-донн… В Башне этот язык не используется, он был в книгах первых строителей, которые те, кажется, привезли еще из Севастополя.
– Тогда еще в книгах не писали о недопущении любви?
– А что, теперь пишут? Не знаю, я не читаю книг. Многие отпросы сами пишут книги, но книги – это во многом спокойствие. Для отпросов оно вредно, и мы смотрим на таких, ну, прямо скажем, косо.
Теперь я уже вовсю рассматривал то, что там происходило. Экипированные люди, похожие на Гурзуфа и Фороса, но только с такими же, если не больше, металлическими шапками на головах и огромными палками в руках, стояли сплошной стеной напротив толпы, из которой в них швыряли мусором и чем потяжелее. Толпа неистово орала, как одна большая глотка, и я наконец сумел расслышать: одно-единственное слово повторялось бесконечно. «Перекрасить, перекрасить!» – кричала толпа, и стоявшие напротив них экипированные люди утирали плевки и уворачивались от тяжелых предметов.
– Почему они ничего не делают? – удивился я.
– Ждут приказа, – ответил Глинка. – Но они его вряд ли дождутся. Ведь это не фильм, который может закончиться. Это
– Стрем? – переспросил я. Отчего-то это слово показалось созвучным моему ощущению от увиденного.
– Да, – кивнул долговязый. – Мы обеспечиваем непрерывное наблюдение за непрерывным процессом. От слов «строка емкая». Видишь буковки внизу экрана? В период подобных трансляций они не прекращаются ни на миг.
Я вспомнил, как, будучи совсем еще маленьким человеком, забавлялся с паучками – они водились в углах нашего дома, худые, полудохлые. Накрывал их пыльной маминой банкой и смотрел, что они будут делать. Как правило, начинали сражаться, поняв, что других перспектив не светит.
– Этим людям не нравится то, что Башня красного цвета? – спросил я Глинку. – Откуда они вообще это знают?
– Видимо. – Мой собеседник, похоже, терял интерес к разговору; и вправду, эмоциональный пик был пройден. Но я хотел пояснений, мне было недостаточно просто увидеть и обалдеть.
– Нужно же против чего-то выступать, – добавил долговязый.
– Но ведь я пришел с первого уровня! И ничего такого не видел! Где он, этот Майнд Дамн? Где он?
– Значит, не дошел. Потребление – гигантский уровень, чтобы весь его изучить, не хватит жизни.
– Потребление? – удивился я.
– Ну да, – торопливо сказал Глинка. – Каждый уровень Башни имеет свое название. Это удобно, правда? – И, не дав мне вставить слово, продолжил: – Майнд Дамн занимает какую-то малую территорию. Крохотную. Он как корабль, только в другой части уровня. Вот и все. Вы же видели корабль?
Внезапно долговязый изменился в лице и даже подпрыгнул на месте, заорал, замахал руками:
– Эй! Все сюда, все сюда!
Он бросился к ближайшему столу и закричал на сидевшего там парня:
– Ты посмотри, что у нас на стреме! Срочно выводи индекс позитивности!
– Но…
– Никаких но, ты хочешь, чтобы нас закрыли на хер? – Глинка похлопал парня ладонями по щекам. – Ну же, очнись, скорее, скорее!
– Что за индекс? – спросил я.
– Вон, гляди. – Мы подняли головы на экран над столом отпроса, в углу которого уже появился красный прямоугольник с крупными буквами ИП и цифрами. Но спустя мгновение цвет прямоугольника сменился на желтый. Глинка облегченно вздохнул.
– Это для дуры-цензуры, – сказал он.
– Я был в полиции позитива на первом уровне, – неуверенно начал я.
– Да? – Его глаза просияли. – Ну вот, тогда ты должен понимать. Конечно, где Майнд Дамн и где позитивность! Чуешь? На первый взгляд это просто абсурдно. Но иначе закроют на хер, и конец сказочке.
– Майнд Дамн закроют?
Глинка рассмеялся, подивившись моей наивности, а с ним и пара отпросов, которые слышали разговор.
– Майнд Дамн закрыть нельзя. Он им не принадлежит. Это, понимаешь… Это как бы наш анклав внизу. То есть формально это происходит там, на первом уровне, но все это в трубе. В нее никто не попадает, и никто не интересуется, что там. Ну, ты сам видел, что за люди там живут. Так что наш Майнд Дамн полностью защищен от смешения с первым уровнем Башни. – Я вздрогнул, услышав слово «смешение». – Ну, кроме полиции, которая имеет доступ. Но вот беда, поскольку он находится все-таки на этом уровне, должен подчиняться их законам. То есть мы должны.
Слушая долговязого, я почему-то вспомнил то же, что он сам мне говорил: «Опасно ограничивать свободу какой-то узкой линией вдоль стен». Мне показалось, это могло бы быть очень полезно жителям Потребления, заинтересуйся они всерьез этим странным мероприятием, в буквальном смысле спущенным сверху. Ведь так могли бы заявить люди по обе стороны линии – и колесисты, и пешеходы проспектов. Но вот знали бы обе эти группы населения, что в первую очередь их ограничивает вовсе не белая линия, а колпак с четырьмя экранами в вышине, и за каждым их шагом смотрят с высшего уровня, старательно следя за тем, чтобы все было позитивно!
– А? – вздрогнул я, почувствовав, как меня хлопнули по плечу. Это был Глинка.
– Ты пропал куда-то, – улыбнулся он. – В общем, нам нужны новости с Потребления, а где их брать? Майнд Дамн – постоянный, неиссякаемый информационный кладезь. Я бы сказал, колодец с бесконечным запасом живой воды. Но как только ИП ниже, полиция принимается за дело. Такое нельзя показывать часто, потому мы лишь изредка допускаем легкое понижение ИП, и совсем ненадолго.
– Простите, – услышал я. К нам снова подошла Правда. Увидев ее, долговязый расплылся в улыбке.
– Перспективная отпроска, – сказал он, кивнув на девушку.
Но она даже не улыбнулась.
– Помнишь пережитка, который вещал про внутренний Севастополь?
– Кто ж его не помнит? – поразился долговязый.
– Даже я помню, – вставил я.
– Ему плохо, – сказала Правда. – При смерти. Лежит в своем селе, смотрит в потолок и редко дышит.
– Наверное, ушел-таки, хитрец, в свое укрытие, про которое всем нам так долго талдычил.
– Хорошая шутка, – наконец рассмеялась девушка. – Но что нам делать?
– Когда он отомрет уже, а? Это будет куда интереснее, чем все, что он говорит, – сокрушенно сказал Глинка и повернулся ко мне: – Хотел бы погрузиться в смерть, как в глубокий сон?
– Не знаю, – просто ответил я. – У меня другое представление о смерти.
– Да? И какое же? – заинтересовался Глинка.
Я заговорил медленно, голос мой стал тихим, хотя я совсем не стремился к эффектам – просто подумал о том, что было важным.
– Мне кажется, что поначалу, когда тело перестает подчиняться импульсам и человек больше не способен на внешнее движение, внутри него еще долго продолжается жизнь. Эта жизнь, скажем так, непродуктивная. Как окисление на сломанном экране – то есть изображение остается, но это уже совсем другое изображение. Так и человек. Когда остановится его тело, он продолжает жить такой окисленной жизнью, и она продолжится до той самой поры, пока его мозг не разложится полностью. Возможно, в этой окисленной жизни очень много черт нашей обычной, возможно, он долго еще будет думать о том же, о чем думал и до смерти, – только все эти мысли будут окислены, они будут похожи на наши, но это не будут они.
Глинка посмотрел на меня недоверчиво.
– А ты что думаешь? – спросил он Правду.
– Я всегда думала так: человек отходит постепенно. Пока живой человек крепок и полон сил, он врастает в тело, как здоровый коренной зуб в такую же здоровую десну. Но ближе к смерти пути человека и тела все больше расходятся, человек расшатывается в теле, начинает из него выпадать. Он постепенно ослабевает, отслаивается от тела, и сама смерть – это такой момент отслоения. Этот процесс начинается еще при жизни и после самой смерти длится довольно долго… Но сама остановка тела – лишь видимый, самый очевидный момент. Это лишь одна из точек длинного отрезка. В одном я с ним согласна, – она кивнула в мою сторону. – Между жизнью и смертью нет четкой грани, линии возврата, или в нашем случае вернее было бы сказать не-возврата. Но это только если человек отмирает естественным способом, – поспешила оговориться она.
– В Севастополе иначе не бывало, – вставил я. – А здесь?
Но мне никто не стал отвечать.
– Видишь, как много мнений? – с гордостью сказал Глинка. – Но так или иначе на индекс позитивности это не влияет. Все по-прежнему мечтают отмереть во сне.
– Знаешь, это только внешне кажется неплохим вариантом. Но никто не знает, что чувствует тот, кто так уходит. На самом деле это ведь мучение – когда целую вечность пытаешься проснуться и не можешь, тебя сковывает боль, а ты не можешь даже шевельнуться и вздохнуть, и наконец понимаешь, что не проснешься уже никогда. Да уж… Не завидую этому пережитку.
– Он нормально пожил, – сказала отпроска. – Он величина.
– И то верно. Пожил, и хватит.
– Бунт, – закричали через пару столов от нас, из-за мягкого красного чайника с глазами и улыбкой. – Бунт в селе героев!
Все, включая девушку с огромными глазами, побежали к столу, но вдруг долговязый, словно вспомнив что-то, остановился и замахал руками:
– Стоп, ребята, стоп. Хрен с ним!