Георгий Панкратов – Севастополист (страница 104)

– Простите меня, – то ли прошептал, то ли подумал я. – Простите, что я там. Но это не просто так! Я донесу. Я дойду. Сумею.

Что донесу и куда? Они не знали и не спрашивали. Ну, донесешь и донесешь. И ладно. Кончилось молоко, и папа ушел относить пустой бидон в дом, и мама отправилась хлопотать с ним, и вот уже распахнулось окно, и передо мною мелькнули стакан и белый лист бумаги.

Главное – я знал. Главное я знал.

«Инкерман, у меня, кажется, проблемы»

Сон есть сон, что еще о нем скажешь? Но в тот раз была одна деталь, которая меня насторожила. И касалась она не того, что в нем происходило, а самого перехода. Как из сна в явь, так и из Созерцания на новый, пока что неведомый мне уровень.

Я совершенно не понял, как оказался в селе, на кровати привычной комнаты с набором привычных вещей. Стены и двери не были стеклянными, что уже говорило о том, что я не остался по какой-то неведомой мне причине на уровне Созерцания, а оказался где-то в другом месте. Но вот в каком?

Одной из первых, едва я принялся соображать, пришла мысль, что я и не в комнате вовсе, а в социальном лифте, наспех обставленном как комната. И вправду, эта комната отличалась от всех предыдущих, где мне приходилось спать, удивительной аскетичной бедностью. Кроме кровати, стула в углу и невзрачного, выкрашенного белым плафона под потолком, здесь ничего не было. Присутствовала боковая дверь – в туалет и душ, вряд ли Прекрасный, но туда я даже опасался заглядывать, – и плотно закрытая дверь выхода. На нее-то и оставалось надеяться.

Если это село, рассуждал я, то совершенно непонятно, как я в нем очутился. Попасть сюда самостоятельно не мог: к тому моменту я уже окончательно пробудился, вполне отличал сон от яви, был уверен, что не продолжаю спать и нахожусь в здравом уме. Опять же, я бодрствовал, и когда покидал Созерцание. Был вполне здоров и даже счастлив, когда направлялся к лифту – сказался регулярный отдых в квадратах и купание в сверкающей воде.

И даже утрату Фе мне лишь предстояло осмыслить и принять позже, как и узнать настоящий смысл ее присутствия в моей жизни. А он оказался совсем не таким, каким я хотел – да и просто мог – его видеть.

Но в тот момент, о котором я вспоминаю, поиск смысла сузился к выходу из комнаты. Кряхтя, я пытался одеться, натягивая на себя истрепавшиеся вещи и падая. Реальность выглядела окутанной туманом, в противовес кристально ясному сну с его четкими деталями и нереально яркими цветами. Все было таким, словно сон поменялся местами с явью, но при всем этом мне ни на грамм не хотелось спать. Попытки выудить правду о том, что случилось, из памяти не привели ни к чему, и я принялся строить догадки.

Быть может, я перебрался из лифта в село, утомленный тяжелым трансфером, и там уснул? Или что-то непредвиденное случилось в лифте, и меня донесли до села? Такое ведь уже случалось, правда, тому был виной праздный первый уровень с его коктейлями. Что же могло случиться теперь? А вдруг я скончался? Нет, такое было слишком для человека, который только проснулся. Пришлось вернуться к самой первой догадке: что, если я просто никуда не выходил из лифта? И по-прежнему находился в нем?

Чем дольше я одевался, тем сильнее становилось ощущение, что я завяз в этой комнате, в ее густом воздухе, который сковывал движения и стремился парализовать сознание. Я был точно уверен, что не нахожусь во сне, но чем сильнее была уверенность, тем более крепким становилось и ощущение сна.

«Надо бы найти Инкермана», – думал я, проверяя, на месте ли вотзефак. Бросил взгляд на него: в углу экрана горел только один огонек белого цвета – все, что осталось от нашей компании избранных. Каждый нашел что-то свое и решил остаться, отринув все остальное и бывших – наверное, теперь можно было сказать и так – друзей-севастопольцев. Глядя на тоскливый огонек вотзефака, я думал, что очень устал. О том, что Башня отдалила нас – и, кажется, бесповоротно. Что и говорить, если даже с Фе мы не смогли зацепиться друг за друга? Мы с Инкером оба шли выше, но каждый – по собственному пути. Жизнь, бывшая размеренной, со вполне понятными границами забот и развлечений, внезапно пришла в движение, закрутилась, как сумасшедшее колесо, и в этом неостановимом движении мы уже не могли разглядеть лиц друг друга.

Я положил вотзефак в карман и, сделав над собой усилие, шагнул в сторону двери.

Когда выбрался наконец наружу и захлопнул за собой дверь, из груди поневоле вырвался вздох облегчения. И вправду, поводов для паники не было – но, как выяснилось, только поначалу. Передо мной было вполне привычное зрелище: длинный, кажущийся бесконечным коридор с дверьми по обе стороны, по таким же точно, слегка поплутав, я выходил в гигантские пространства нижних уровней, и даже в Созерцании все было примерно таким же, если не считать прозрачных стен. Но странное чувство сонной природы всего, что меня окружало, да и меня самого, не покидало, а лишь усиливалось по мере того, как я шел по коридору. Вместе с ним нарастало и чувство тревоги, которую я и вовсе никак не мог объяснить, хотя так долго мечтал о тишине и спокойствии и вокруг царили именно они. Где-то вдалеке я заметил фигуру человека; она мелькнула от одной стены к другой, как испуганный мотылек, и пропала. А за ней, чуть подальше, – еще одну.

Но увиденное лишь слегка напугало меня своей неожиданностью. Я почти что моментально догадался, что коридоры пересекаются, как и везде, где мне доводилось обживаться прежде, а значит, люди просто шли по своим делам. Наверное, где-то там выход, решил я.

На первом же перекрестке свернул и оказался в таком же коридоре. Пройдя довольно много – а шаги давались хоть и без нечеловеческих усилий, как бывает во снах, когда к ним будто прирастают гири, но все же ощутимо тяжело, – я снова почуял неладное. Повинуясь спонтанному порыву – нет ли какой опасности? – повернулся и увидел за спиной, вдали, силуэт человека. Он метнулся от стенки к стенке так же, как в первый раз, – но только случилось это в том коридоре, из которого я только что повернул. Сделав еще несколько шагов на автомате, я смог наконец осмыслить, что меня так пугало: ни один человек не шел мне навстречу, за мной, не выходил из дверей, не говоря уже о всяких мелодорожцах – привычной линии для них и вовсе не было. Вокруг было пусто, а главное – очень тихо. Ни из-за дверей, ни откуда бы то ни было еще не раздавалось ни звука.

Не знаю почему, но в тот момент я первым делом потянулся к лампе и, убедившись – на месте, – выдохнул. Инстинкты избранного? Севастополиста?

И едва отдернув руку от чехла, тут же вспомнил еще одну странность, которая возникла в моем сне. Это было очень странное видение, которое настолько разительно отличалось от всего, что мне довелось пережить, «возвратившись» в родной Севастополь, что мозг, проснувшись, тут же решил отринуть его. Но как только я вспомнил о лампе и дотронулся до нее, ослепительная вспышка заполнила все сознание, и в ней проступили отчетливые очертания того, что я увидел во сне.

Это было нечто невероятное.

Я оказался возле моря – сон привычно вычеркнул дорогу, и вот я, только что пивший теплое молоко во дворе, уже шел у самого края отвесного берега; обычно, чтобы искупаться, севастопольцы спускались по крутым извилистым тропинкам. Я посмотрел вниз, чтобы увидеть, как легкие волны подкатывают к берегу, – море, мое далекое любимое севастопольское море! И, повернувшись, вдруг заметил эту фигуру в воде.

Не заметить ее было невозможно. Она высилась прямо над водой, будто вырастая из нее в небольшом отдалении от берега, и в несколько раз превосходила человеческий рост. Сперва я принял ее просто за нагромождение камней, из которых торчал – видимо, чтобы не упасть в воду – длинный столб, наподобие тех, что стояли вдоль Широкоморки для того, чтобы держать над дорогой троллейбусные провода. Ну, разве что толще. Но, остановившись – а кто бы не остановился, увидев такое! – и присмотревшись, я понял: конструкция куда сложнее. Камни складывались во вполне продуманную геометрическую фигуру, состоящую из множества граней, а то, что сперва показалось столбом, было скорее колонной, украшенной фигурой парящей и грозной птицы. Птица расправила крылья и сверкала бронзой в свете солнечных лучей. Кажется, она держала что-то в клюве, но я не мог разглядеть, что именно, – далеко, да и все-таки это был сон.

Не получилось разглядеть и надпись, которую я заметил на обращенной ко мне стороне скалы – там была прямоугольная плита с высеченными на ней словами. Мне удалось разглядеть совсем немного:

В ПАМЯТЬ.

Это было ошеломляющее, грандиозное зрелище, а если вспомнить бронзовый блеск птицы на солнце, будет справедливо назвать его еще ослепительным. Но еще невероятней было то, что я внезапно догадался: эта фигура знакома мне, и я не просто встречал ее раньше – я ни на миг с ней не расставался.

Фигура точь-в-точь повторяла моя лампу. Разве что была каменной и несоразмерно большой.

Едва ко мне пришла эта догадка, как город вокруг резко изменился. Исчезли обрыв, с которого я смотрел на фигуру, кривая улочка за мной, мол с Точкой сборки вдалеке – и вместо этого я оказался на узкой полоске суши, зажатой между волнами и высокой стеной, а мимо шли люди, множество людей. Они выглядели и были одеты буднично, совсем как наши севастопольцы, но отчего-то на их лицах были радость, праздничность и умиротворение. Были, правда, среди них и необычные прохожие – в основном молодые ребята в черных, идеально ровных брюках и белых рубахах, из-под которых отчего-то просматривались полосатые майки. На головах у них были фуражки с пятиконечником – точь-в-точь таким же, как на монументе в сквере, только маленьким. Но я растерялся и не сумел рассмотреть их толком – люди окружали меня, валили со всех сторон. Но успел заметить другое: возле стены, неподалеку от меня, непонятно зачем стояли два якоря. Люди улыбались, останавливались возле них, приобнимали друг друга, если подошли парой, и застывали на пару мгновений, словно приобщаясь к непонятной мне великой тайне.