Георгий Осипов – Что там, за линией фронта? (страница 40)
Воспоминания, воспоминания… Много их у чекиста-ветерана. И много писем. Ему пишут бывшие сослуживцы по гражданской и Великой Отечественной войнам, пограничники, рабочие, колхозники, студенты, красные следопыты. Белые, розовые, синие конверты стопками лежат на его письменном столе.
«Пример жизненного пути таких беззаветных коммунистов, как вы, как Ян Берзин, Николай Кузнецов, Дмитрий Медведев, и ваших соратников, — пишет бывший полковой разведчик майор в отставке А. Петров из Одесской области, — настолько впечатляет и восхищает, что вряд ли найдется даже самый равнодушный человек, который невольно не задумался бы над тем, чем отмечена его жизнь, что сделал он для своей Родины?! Как мало мы еще знаем о бескорыстных рыцарях революции, о тех, кто устанавливал власть Советов и отстаивал ее в боях с врагами! Я рассказал о вашей жизни студентам и будущим воинам. Мы долго не могли разойтись. Вспоминая войну, я заметил в беседе, что нам, бывшим фронтовикам, было легче, мы постоянно чувствовали в бою локоть товарища. А разведчики, воины незримого фронта? Как часто они оставались один на один с врагом, опираясь лишь на свой разум и железную волю».
Строки из письма уральских рабочих И. Махонько и А. Ступницкого:
«Почти 60 лет в рядах большевистской партии, полвека в советской разведке. Баррикады Октября, схватки с белогвардейскими разведками и контрразведками, лазутчиками Антанты, разведслужбами Канариса и Гиммлера — это же подвиг, который не должен быть предан забвению!»
Они просят ветерана написать книгу воспоминаний, персонажи которой служили бы примером для молодежи, подобно героям книг «Как закалялась сталь», «Молодая гвардия», «Старая крепость»…
Письма эти не случайны. Это дань человеку, одному из когорты большевиков-ленинцев, составивших цвет и гордость российского пролетариата, посвятивших себя великому историческому делу, во имя которого боролась и борется Коммунистическая партия.
— Ушли безвозвратно годы, — говорил Артур Карлович, — но в моей памяти, словно на киноленте, проходит вся моя беспокойная жизнь. Мелькают села, города, страны, огненные фронты сражений, куда уносила меня боевая молодость. В моей памяти до конца дней сохранятся имена первых наставников — латвийских партизан и командиров Кремлевских курсов, тех, кто учил меня искусству классовой борьбы, дал винтовку, чтобы сражаться за власть Советов, привил любовь и преданность Советской отчизне.
Именно она, эта любовь, вдохновляла Артура Спрогиса, вселяла силы в самые критические минуты его жизни, как в открытом бою, так и в глухих вражеских тылах, в опаснейших и рискованных схватках незримого фронта, когда он видел над собой занесенный меч врага и располагал секундами для принятия решения.
Да, он стремился делать жизнь с товарища Дзержинского, с его соратников — Яна Карловича Берзина, Якова Христофоровича Петерса, со своих учителей из Высшей пограничной школы и военной академии, которые воспитали из рабочего паренька борца революции, коммуниста-интернационалиста, образованного командира, выдающегося офицера советской разведки.
— Я свято храню в памяти имена тех, — продолжал он, — кто сражался рядом со мной на фронтах гражданской и Великой Отечественной войн, на рубежах Родины и под южным небом Испании, на незримых фронтах под Москвой, в Белоруссии, Прибалтике, и сложил головы на алтарь Отечества. Немного осталось моих боевых товарищей, которых сохранила изменчивая военная судьба.
Но по мере сил своих мы всегда среди молодежи, среди тех, кто, может быть, захочет посвятить себя тернистому, но благородному и бескорыстному пути военных разведчиков и чекистов, воинов молчаливого подвига.
После окончания Великой Отечественной войны Артур Карлович еще много лет оставался на ответственной военной, партийной и преподавательской работе. И никогда не оставался в одиночестве. Он часто бывал на предприятиях, стройках, в вузах и воинских частях, там, где мог рассказать слушателям о самых главных событиях века как их участник, творец и живой свидетель.
В последний раз мы свиделись с Артуром Карловичем Спрогисом в больничной палате. Он умер, когда ему исполнилось 75 лет.
ТОВАРИЩ Т.
Как-то летом я встретил товарища Т. — под таким именем его знали в партизанских отрядах. В тот день Москва прощалась с маршалом Георгием Константиновичем Жуковым. Похороны легендарного полководца собрали небывалое количество народа. По сединам и фронтовым наградам можно было узнать тех, кто прошел путь от стен Москвы до Берлина, сражался с врагом на суше, на море и в воздухе, в лесных партизанских чащобах и глубоком вражеском тылу.
Мы молча шли за траурным орудийным лафетом, за почетным воинским эскортом, мысленно переносясь к тем суровым и эпическим дням, когда страна наша, отражая вероломный удар, с болью теряла города и села, оставляла на поле брани миллионы своих сыновей, выстояла в смертельной схватке, перешла в контрнаступление и добила фашизм в его собственном логове. Все было, всего не перескажешь. И горечь неудач. И радость побед. И встречи. И расставания.
Я смотрел на своего старого боевого друга Анатолия Васильевича Торицина, шестидесятилетнего генерала, еще крепкого и по-молодецки подтянутого, человека удивительной судьбы, и перед моими глазами неотступно возникал образ другого Торицина — Толи. Синеглазого, светловолосого, веселого, отчаянно смелого комсомольского вожака, с которым свела нас судьба в суровую подмосковную осень сорок первого года.
Имя Толи Торицина было известно московской комсомолии еще в конце тридцатых годов. Сын путиловского рабочего, участника революции 1905 года, он был избран секретарем райкома комсомола в Кимрах. Это было время, когда страна, борясь за пятилетку в четыре года, остро нуждалась в топливе. И тогда ЦК ВЛКСМ направляет его своим уполномоченным на северо-западные лесозаготовки, где, подобно героям Николая Островского, трудились тысячи юных добровольцев. Там в двадцать лет его назначают управляющим леспромхозом. Зрелость приходила в те годы рано….
Потом Москва, педагогический институт, работа в школах. Многие бывшие питомцы 131-й и 114-й московских школ и поныне помнят своего комсорга ЦК ВЛКСМ, меткого стрелка и отважного парашютиста, неутомимого организатора военно-патриотической работы. Настала война. Комсорг становится офицером, политработником, одним из защитников столицы.
Встретившись много лет спустя с Анатолием Васильевичем Торициным, мы, конечно, вспомнили юность, годы войны, битву под Москвой, боевых товарищей.
— А помнишь первого фашиста, плененного нами в столице? — неожиданно спросил он.
Да, я помнил. Это был ас с бомбардировщика «юнкерс-88», сбитого нашими зенитчиками над Кунцевом. Высокий, откормленный, холеный, с приставкой «фон» к фамилии, с железными крестами за Дюнкерк и Крит, гитлеровец вел себя нагло, заносчиво, даже хвастался близостью к Герингу. На наши вопросы о дислокации немецких аэродромов, нацеленных на бомбардировку Москвы, отвечал заученными фразами, изворачивался. Мало того, он требовал особых удобств в плену и помещения в офицерский госпиталь, обещая нам взамен свое заступничество перед гитлеровским командованием при «взятии» русской столицы. Одним словом, то был фриц образца лета 1941 года.
Всякий раз, когда объявлялась воздушная тревога, он, задирая голову и выкидывая в фашистском приветствии руку, выкрикивал:
— Капут Москва! Хайль Гитлер!
Юные офицеры с возмущением говорили о беспримерной наглости воздушного пирата, с наивностью необстрелянной молодости поражались поведению первого фашиста — узника гауптвахты Московского гарнизона, требуя самого сурового с ним обращения.
— Ничего, пусть «пофонбаронится» пруссак, скоро он заговорит по-иному, — охлаждал их пыл помполит Толя.
Прошло дней десять. Однажды капитан Торицин приказал доставить пленного в штаб. Стояло предрассветное утро. Пахло гарью после вечернего налета. Вдали, где-то в районе Сокольников, догорали деревянные склады.
Неожиданно раздался сигнал воздушной тревоги, завыла сирена, послышались взрывы авиабомб, — то были яростные и безуспешные потуги гитлеровской авиации терроризировать советскую столицу с воздуха.
Мы вышли на балкон. Лучи мощных прожекторов, забегали по небу, взмыли аэростаты воздушного заграждения. Неистовая и дружная стрельба зениток, рев краснозвездных истребителей потрясли воздух. В оранжевых лучах сходились и расходились серебристые точки. Шел воздушный бой. И вдруг то в одном, то в другом месте задымились черные султаны — несколько объятых пламенем вражеских бомбардировщиков камнем рухнули вниз. По улицам промчались пожарные команды, грузовики с бойцами истребительных батальонов.
Мы посмотрели на пленного летчика. С его наглой арийской физиономии сполз румянец, лоб и шея покрылись испариной. Растерянный, трясущийся, словно в лихорадке, он тяжело опустился на скамью, глотнул воздух, печально выдавил из себя:
— Капут Гитлер!
Видимо, и этот заносчивый ас разуверился в обещанном Гитлером и Геббельсом блицкриге на Москву.
— Капут, капут! — подтвердил Торицин, усмехаясь. — Это лишь начало, герр обер-лейтенант. Начало конца.