Георгий Осипов – Что там, за линией фронта? (страница 18)
По сведениям, полученным из окружения «комбрига», ему претит амбициозность бывшего белого офицера Масленникова, рвущегося к более высоким постам. Прослышал «комбриг» и о генерале Власове, с завистью узнал о приглашении его в Берлин. Среди власовских подручных было немало лиц, охочих до выгодных должностей на оккупированных землях. Кое-кто из них уже появлялся в Локте. Одним словом, обстановка способствовала тому, чтобы толкнуть Бронислава Каминского на крайние и необдуманные поступки.
Через несколько дней адъютант «комбрига» Капкаев положил на его стол письмо. Некий «беспредельно преданный» аноним доносил, что против «вождя округа» затеян опасный заговор. Его возглавляет авантюрист Масленников, который рвется в обер-бургомистры. Доказательства: последний, воспользовавшись перестрелкой с партизанами, стрелял из укрытия в «комбрига». В письме назывались и сообщники: следователи Гладков, Третьяков и командир карательной роты Паршин.
Подпольщики отлично знали прошлое этих цепных псов Каминского и абвера. Уроженец деревни Аркино Гладков еще до войны был уволен со службы за взяточничество и связь с преступным миром, скрывался до оккупации. Бывший заготовитель Третьяков и каратель Паршин, из уголовников, отличались особым рвением и жестокостью, занимались поборами с мирного населения.
Незымаевцы узнали также, что Каминского особенно разъярила недавняя самочинная расправа Масленникова над неким Сашкой Раздуевым, доверенным лицом «комбрига», садистом и насильником. Этому бывшему кулаку, не раз судимому за разбойные нападения советским судом, ничего не стоило пристрелить арестованного в камере или убить человека за нелояльность к «новому порядку» на глазах его семьи. Масленников и сам побаивался Раздуева, неукротимого в своем пьяном буйстве. Воспользовавшись его очередной выходкой и насилием над любовницей шефа, начальник полиции приказал своим людям тихо прикончить одного из сподручных «комбрига».
Взбешенный Каминский, переживший до этого два покушения, приказал казнить «заговорщиков» без суда и следствия. Масленников, Третьяков и Гладков были повешены на городской площади. Паршин же был нещадно бит шомполами и понижен в должности.
Комаричское подполье, как и некоторые другие патриотические группы, Навлинский подпольный окружком партии поручил оберегать от проникновения туда вражеской агентуры опытным оперативным работникам В. А. Засухину, А. И. Кугучеву и их сотрудникам, находившимся при партизанских соединениях. Алексей Иванович Кугучев — профессиональный разведчик, мастер сложных чекистских акций, наносивших ощутимый ущерб захватчикам и их прихвостням, хорошо изучил изощренные приемы и провокационные методы врага.
Находясь в глубоком тылу врага, он не сомневался, что противника можно и нужно перехитрить и, используя любой повод, вносить страх, нервозность и смятение в его ряды.
Помощники Кугучева смело и умно внедрялись в немецкую полицию, формирования РОНА, в бургомистраты и старостаты оккупационных властей. Они были в курсе междоусобиц и конкурентной вражды среди всей этой своры.
Так возник вопрос о скрытой ненависти заместителя «комбрига», председателя военно-полевого суда С. В. Мосина к командиру комаричского полицейского полка В. И. Мозалеву. О последнем было известно, что он бывший сержант, бежавший с поля боя и предавший комиссара и нескольких коммунистов своей части, захваченных в плен. Угодливость и жестокость, трусливость и наглость — таков был характер этого предателя. На улицах Комаричей он неизменно появлялся в сопровождении свиты телохранителей и свирепой овчарки. О прошлом Мосина сведения были скудными. Знали только, что он доставлен в Локоть в немецком обозе. До войны работал с Каминским в Орловском спиртотресте, был его преданным оруженосцем. Он недолюбливал Мозалева, считая его выскочкой (из сержантов — в командиры полицейского полка), не способным справиться с партизанами.
В Локте нашлись «благожелатели», которые при удобном случае нашептывали господину Мосину, что Мозалев считает его ничтожеством. Однажды, когда полк Мозалева в схватке с партизанами в селе Шарове потерял на поле боя пушки и минометы, Мосин добился от Каминского вынесения приказа о служебном несоответствии командира полка, который в декабре 1942 года был и вовсе смещен.
Немало хлопот доставлял подполью немецкий фельдшер Отто (фамилия его не установлена), часто навещавший окружную больницу как представитель санитарной службы германского командования. У Незымаева создалось впечатление, что он пытается все вынюхивать и выслеживать. Спасало то, что этот медик питал неуемную страсть к выпивке.
При встрече с доктором Бруннером Павел Гаврилович как бы невзначай сказал:
— Герр Бруннер, мне жалко вашего молодого медика. У него в фатерланде жена, дети, родители. Он напивается до бесчувствия, теряет достоинство арийского офицера, к тому же выбалтывает содержание секретных приказов, якшается с девицами легкого поведения и, чего доброго, занесет заразу в общежитие господ офицеров. Я позволю себе, герр Бруннер, говорить с вами откровенно, как врач с врачом. В данном случае я выполняю свой долг перед санитарной службой германского командования.
После некоторого колебания и переговоров с гестапо Бруннер отправил Отто в распоряжение одной из штрафных частей на фронт.
Так скорпионы пожирали скорпионов.
ПОЗЫВНЫЕ ИЗ ЗАСТЕНКА
Подпольщики хорошо знали, что комаричская и локотская тюрьмы были целиком отданы на откуп карателям из бригады Каминского. Правда, общее наблюдение за местами заключения и агентурная работа среди узников возлагались на оберштурмфюрера СС Генри Леляйта и сотрудников Гринбаума, но самая грязная палаческая работа исполнялась отъявленными головорезами и садистами, добровольно перешедшими на службу к врагу. Среди этого уголовного сброда царила коррупция. Нередко за незначительную плату или бутыль самогона удавалось спасти человека от смерти или угона на каторгу в Германию.
Когда я впервые предпринял поиск участников и свидетелей подвига доктора Незымаева и его соратников, мне позвонила по телефону Степанида Давыдовна Мурзинова, бывшая жительница деревни Аркино, которая некогда томилась в фашистском застенке. Уже много лет она живет в Москве в семье сына инженера-металлурга. Мы встретились. История этой женщины связана с событиями в Комаричах в период вражеской оккупации и заслуживает, чтобы о ней рассказать подробно.
В довоенные годы ее муж, Алексей Васильевич Мурзинов, был председателем одного из местных сельсоветов и колхоза «Победитель», а затем выдвинут райкомом партии управляющим Комаричским отделением сельхозбанка. Эта должность и четверо малых детей давали ему право на бронь от призыва в армию. Однако, когда началась война, коммунист не захотел оставаться в тылу и в августе сорок первого вместе с другими добровольцами ушел на фронт. На рубеже Десны, под Брянском, попал в окружение. Хорошо зная лесные дороги, политрук Мурзинов вывел группу военнослужащих в расположение партизанского отряда «За Родину», сражался в составе разведгруппы этого молодого отряда.
Тем временем Степанида Давыдовна, оставив детей у родственников, перебралась из Аркино в деревню Березовец, где ее и мужа мало кто знал. Недалеко от Березовца находилась лесная деревушка Гревичи. Там она связалась с партизанами и сопровождала к ним советских воинов, попавших в окружение, в том числе двух раненых летчиков, выбросившихся в этом районе с подбитого самолета. О связях Мурзиновой с людьми из леса и о том, что она жена коммуниста-партизана, дознались полицаи. Ее схватили в деревне Аркино, куда она пришла за детьми, и водворили в комаричскую тюрьму.
— Двадцать суток, — рассказала она, — держали меня в одиночке. Следователи пытались выведать, где находится мой муж, и требовали выдать место расположения партизанской базы. В своих показаниях я была искренна, так как не видела мужа с момента его ухода на фронт, как и не знала о дислокации партизанской базы, ибо передавала сопровождаемых лиц в Гревичи через связных, не зная их имен. Следователи ни битьем шомполами, ни угрозами уничтожить детей не могли выбить из меня нужных им показаний и отправили в общую женскую камеру. Там в ужасной скученности и грязи томилось до трехсот женщин. Это были в основном заложницы: жены, матери и сестры партизан и командиров Красной Армии. И вдруг блеснул луч надежды. В камере появился Павел Гаврилович Незымаев, врач, хорошо знавший нашу семью. Улучив момент, я протиснулась к нему. Павел сразу узнал меня, велел отойти в тамбур и шепотом сказал:
— Потерпи, что-нибудь придумаем. А пока жалуйся на боль в животе, рвоту и зуд в теле. По возможности выведай все, что здесь происходит, особенно каков режим охраны.
Через некоторое время Мурзинова в сопровождении санитаров как тифознобольная была препровождена в больницу. Тиф был мифом. Окруженная заботой Незымаева, молодая женщина быстро приходила в себя. Она рассказала, что по ночам многих арестованных вывозят из комаричской тюрьмы в Севск и там расстреливают. Из локотской тюрьмы арестованных казнят в пригороде Воронова Лога, где заранее вырыты могильные рвы. Там установлена полицейская застава. Немало людей, не пожелавших сотрудничать с немцами, уничтожено фашистами и в Медведовском лесу. Охрана тюрьмы состоит из подразделений бригады РОНА. Гитлеровцы заглядывают туда редко. Они боятся инфекционных больных. Иногда военнослужащие их гарнизона проверяют лишь наружные посты. Все судилища происходят в зале бывшего клуба «Профинтерн».