Георгий Николаев – Академик Г.А. Николаев. Среди людей живущий (страница 8)
Николаев это тонко подметил. Он тактично подрезал корни моего честолюбия: хорошо делать работу — одно, а сильно желать успеха — совсем другое. Короткими репликами возвращал внимание к тому, от чего я бежал — к практическому делу. Передо мной был старый человек, гуманитарий по духу, обладающий энциклопедичными знаниями, который всю жизнь занимался инженерной работой, о чем, судя по всему, ничуть не сожалел. Стена, которой я окружил себя, дала трещину...
Почему меня так тянуло к нему? После той школы, которую я прошел в МВТУ, у меня сложилась своя система работы. Я был, казалось, организованнее, мощнее Николаева. К тому же не был сварщиком — у меня была совсем иная специальность.
Я тянулся к его мудрости. К широкому взгляду на вещи, выработанному долгой жизнью и той культурой, которая не прививалась системой советского образования. Старик светился миролюбием и терпимостью. Он отучал меня от фанатизма, неизбежного спутника узости мышления. Когда я приходил к Николаеву, ждал, естественно, его внимания. Я тянул на себя. Не помню, чтобы мы обсуждали его проблемы. Старый человек хочет передать, молодой — принять. «Ален был моим учителем; мне не нужно было от него ничего, кроме идей, ему не нужно было от меня ничего, кроме понимания», — мог повторить я вслед за Андре Моруа. Не могу сказать, что его уроки действовали сразу. Некоторые из семян, брошенных им, прорастают только теперь, спустя годы после наших бесед.
Мир и комфорт царили в его душе, и это привлекало к нему окружающих. Равновесие — вот ключевое слово его жизни. Во всяком случае, на завершающем этапе, который я застал. В моменты тревоги, сомнений хорошо было прийти к этому человеку, столь здоровому душой, полному разума и светлой радости, необидной иронии и тонкого юмора. Он всегда старался найти компромисс. «Жить-то среди людей, а не среди степей», — сказал он мне однажды на резкое высказывание о ком-то.
— В общественных дисциплинах, Сережа, в том числе в экономике, фундаментальная наука уже сделана. Остались частности, процветает пережевывание. Всякая наука имеет свой конец. Я как человек объективный должен признать, например, что в науке о сварке все главное уже открыто... Новые науки не те, по которым идут массовые публикации.
Николаев только что вернулся из Чехии. Правит какую-то статью; в глубине шкафа, выполненного по заказу и занимающего всю правую стену кабинета, шипит самовар.
— Я рад, Сережа, что вы возвращаетесь к технике, значит, думали, взвешивали.
Деду присуща особая деликатность. Это от глубокой внутренней культуры и человеческого великодушия.
— Хочу привести вам пример для сравнения. Огромный конкурс в театральные вузы. В балетные школы! В цирковые училища! Каждый уверен в своем таланте. Считает, что покорит мир. И начинается путь с множеством ступеней.
Первая ступень — это конкурс в училище. Можешь попасть совсем не туда, куда надеялся. Вторая — распределение. То ли окажешься на центральной сцене, то ли отправят в глубинку. Третья ступень — получение главной роли. Сколько тех, которые могли бы, но роли им не дают! Четвертая — получишь или не получишь звание народного артиста? Все это связано с переживаниями; народным становится один из ста, а может быть, один из трехсот... И дальше мы говорим, что народных артистов у нас пруд пруди. Но многие ли из них действительно покорили мир?
То же самое в науке. Куда бы вы ни пошли, везде стоят контролеры и спрашивают пропуск: «Ваш пропуск на рецензию парткома...», «Ваш пропуск на печатание книги...», «Ваш пропуск на степень, на звание, на премию...» и так далее. Пропуск — образно, конечно.
Николаев смеется, резко обрывает смех, ласково смотрит на меня испрашивает:
— Вы будете со мной чай пить?.. Что вы говорите? Тренировка? Когда? У-у, еще целый час и пятнадцать минут.
Объясняю деду, как и благодаря чему укрепилась во мне склонность к наукам об обществе.
— Маркс, Сережа, конечно, стал Марксом. Но давайте подумаем, какой у вас шанс. Вы правильно говорите, что есть хорошие экономисты. И наверняка многие думают, как и вы, о необходимости исследований. Однако никто из них не написал ничего, равного «Капиталу». Потому что там все — вот так. (Показывает толкотню локтями.) Доступ к информации — это только первая стадия. У вас могут быть знакомые, которые будут эту информацию доставлять. Мнение кругов, которые дают оценку, — вот что важно! Кто примет идеи, кто даст им ход? Кто скажет: «Да, это — истина, давайте пойдем за этим человеком»? Вы говорите, что не ждете лавров? Как же не ждете? Ждете! Только не Ленинской премии, не круглой медальки. Вы надеетесь на большее, на всеобщее признание. Нет-нет, я не хочу сказать, что из Сережи не получится Маркс, может быть, получится, но каков шанс? Шанс обратно пропорционален числу людей, занимающихся этими вопросами, и даже меньше, потому что за истекшие десятилетия ничего путного не появилось... Допустим, к этому тянутся сто тысяч. Значит, шанс равен одной миллионной. Стоит ли ставить жизнь на карту при такой жестокой статистике?
Наш разговор прервал профессор Николай Павлович Алешин. Я разливаю чай, ставлю на стол сахар и печенье. После ухода профессора, которого дед ласково называет «крестьянским самородком», он продолжает:
— Я всегда люблю повторять: сто метров за 14 секунд пробегут почти все. За 13 секунд — меньше, за 12 — совсем мало. За 11 — профессионалы. За 10 — единицы. А вот там, где 9,9, там-то и разворачивается главная борьба. 9,88, 9,87 — кто быстрее? Вот-вот, обошел троих, потом двоих, а одного — никак не могу обойти... Так и в науке, в жизни, везде. Поначалу новая дисциплина пойдет у вас семимильными шагами. Но чем ближе к пику, тем труднее борьба, тем труднее каждый метр, сантиметр, миллиметр... Уверены ли вы в своих силах?
Стать всероссийским проповедником — это то же карабкание. Можно сорваться, или кто-нибудь обойдет. Это, знаете ли, путь крестоносца — нести свой крест нужно!
Перечитали Маркса и Ленина? Очень полезно. Прикладывайте к своей науке. Сколько у нас инженеров, которые кроме своего «эм на дубль-вэ» ничего не знают. Широкий кругозор — делу помощник. Только, ради Бога, не стремитесь решать задачи в масштабах всей страны. Ставьте себе задачу поуже и добьетесь успеха.
— Как у Крылова: «...чтоб в делах утешный был конец»?
Академик кивает: именно так. (Не послушаюсь я его, стану романтически грешить именно всероссийскими замахами, и много это принесет мне страданий, да и моим близким достанется...) А в тот вечер, помню, обсуждали мы Ленина с Марксом.
— Ленина по глубине мысли я ставлю выше Маркса. И потом, он нам, русским, ближе, — заметил дед и сменил тему. — В Институте атомной энергии я знаю Александрова, Велихова, но они, пожалуй, далеки от дел. Можно обратиться к академику Легасову, который сейчас является фактическим директором. Академик Мельников, директор НИИ «Проектстальконструкция», в какой-то степени мой коллега... Он занимается объектами, а я всю жизнь занимался мостами,
Мой рассказ о диссертации академик воспринял сразу, будто речь шла не о далеких от него исследованиях газовых потоков, а о свойствах сварного шва. В этом внешне медлительном старике живет быстрый и ясный ум.
— Но ведь у вас в трубе будут разные волны — короткие, подлиннее, совсем длинные: тоны, полутоны, обертоны. Течение может разом, вдруг потерять устойчивость.
Как он умудрился в десять секунд уловить то, на осознание чего у меня ушло два года?! Объясняю, что мы «завиваем» поток в мелкие барашки, которые гасят длинные волны, оттого и течение в трубе устойчиво. Он удовлетворенно кивает и по обыкновению гудит на прощание:
— Заходите, Сережа Жуков... Всегда рад вас видеть.
Я хотел бы попробовать себя в разработке новой общественной теории и пришел к академику Николаеву с наброском жизненного плана. Личный комсомольский опыт убедил меня в том, что в рамках существующей политической системы работать региональным партийным руководителем нет смысла... Это ненадолго. Уходишь с поста — и регион приходит к удовлетворительному состоянию. В тоталитарном государстве реформы подвластны лишь верхушке. Надо становиться руководителем страны или не ходить в политику.
Стратегия состоит в следующем.
1. Делаю докторскую по экономике. Докторантура — это принуждение, «палка», которая не дает расслабиться. Работа над диссертацией обеспечивает объективный рост, признание среди специалистов. Научного руководителя найду сам. Работать попрошусь на кафедру «Организация и планирование промышленного производства» в МВТУ. Училище — родной коллектив, дома и стены помогают.
2. Затем начинаю работать в этой области.
Николаев улыбнулся и в своей корректной, ласковой манере начал меня спускать с небес:
— Начнем с докторской. Объективно — для того чтобы написать ее, человек должен поработать на конкретном производстве, решить конкретные вопросы, узнать все до мелочей, даже как пишутся наряды и прочее. Он должен идти от практики, от живого созерцания, а не наоборот. Высоконаучных и никому не нужных диссертаций много.
Субъективно — вы идете на незнакомую кафедру. Боюсь, примут там неважно. Во-первых, вы там чужак. Во-вторых, не владеете их знаниями. Туда, знаете ли, надо идти, согнувшись в три погибели, благодарить за учебу. Дадут ли написать докторскую, и когда? На это может уйти много лет. А жизнь одна...