Георгий Николаев – Академик Г.А. Николаев. Среди людей живущий (страница 5)

Если вы приметесь расспрашивать бауманцев об их бывшем ректоре, они расскажут вам кучу забавных историй и анекдотов. И много разных мнений услышите вы о Николаеве — от восторженных до ругательных: и хозяйственная служба при нем была не та, и в кадрах наблюдался застой.

...Имя Николаева драматически связано с именем его преемника на посту ректора — космонавта А.С. Елисеева. Став ректором МВТУ в 1985 году, свой вес и связи космонавта и дважды Героя Советского Союза он употребил на осуществление радикальных перемен в вузе. Первым делом он добился смены прежнего названия «МВТУ» на «МГТУ». Потом решительно поменял состав ректората, сделал из факультетов НУКи (научно-учебные комплексы: факультет + НИИ), замысел которых состоял в связи большой науки с учебным процессом. Ранее научные работы велись на кафедрах, со временем крепла их связь с промышленностью, они готовы были выполнять и мелкие исследования. Теперь же малые договоры быстро испарялись, а крупные промышленные темы оказались преподавателям не по зубам, к тому же заказчики не спешили давать комплексные работы. Самих факультетов вместо пяти стало десять — в тех же старых стенах, а любой буфет, тупичок, иногда даже туалет, были перегорожены, использованы под лабораторию, дополнительную аудиторию или кабинет ученого. Вскоре ректор «пробил» в Политбюро грандиозный план строительства Большого МГТУ в Бутове, что на практике означало долгострой и переезд. Профессура стала роптать, но Елисеев действовал круто: снимал всех несогласных с реформами. Николаеву нелегко было наблюдать разрушительную деятельность преемника, но он ни во что не вмешивался и публичных высказываний о новом ректоре себе не позволял.

В результате через пять лет ректорства Университет не переизберет А.С. Елисеева на новый срок. Елисеев был приверженцем американской модели образования с ее системой широкого привлечения ведущих специалистов из науки и промышленности в качестве преподавателей. Что же до проекта Большого МГТУ — это так и осталось его неосуществленной мечтой.

17 августа 1987 года

Три дня назад я был в гостях у Николаева. Он встретил меня по-домашнему, в светлой рубашке с расстегнутым воротом и стареньких, давно не глаженых брюках. Выглядел он отдохнувшим и умиротворенным.

— Как вы себя чувствуете, Георгий Александрович?

— Соответственно возрасту, Сережа...

Завели разговор о литературе.

— Читаю нынешних, которых, наконец, начали печатать. Раньше у современников читать было нечего. «Плаха» не вполне цельна. «Последний полустанок» у Айтматова мне нравится больше... «Дети Арбата» читали? Много информации... У Распутина хорошее «Прощание с Матерой». Совестливый писатель, и русский ум... А вам из писателей советского периода кто симпатичен?

В числе прочих называю Александра Блока.

— Ну, Блока, знаете ли, нельзя отнести к советским, — вскидывается мой собеседник и в доказательство читает на память строфу. — Это типичная (выделяет слово) старая интеллигенция. Поэма «Двенадцать» для него нехарактерна. Все удивлялись, чего он так шарахнулся. Но с чего-то ведь шарахнулся?..

— Эпоха такая, Георгий Александрович. А может быть, воздействие молодежи — того же Маяковского. Они встречались на литературных вечерах, в поэтическом кафе «Бродячая собака»...

— Вы думаете? Я все же полагаю, что Блок сам был чрезвычайно восприимчив к жизни и никогда не пел с чужого голоса. А о Маяковском — это вы к месту вспомнили. Он, конечно, очень хорош. И ведь знаете, его стихи не стареют. Пятьдесят лет назад я их так не воспринимал, как сейчас. Недавно перечитывал — прекрасные строчки. Все уже тогда он видел... Тончайшая интуиция и жертвенность бойца! К слову сказать, в двадцатые годы московская интеллигенция не очень-то признавала его как поэта — считала публицистом, который искусно рифмует свои лозунги. К Сергею Есенину куда теплее относились, считали крестьянским самородком, талантом из народа.

— А как вы относитесь к Твардовскому?

— Твардовский мне нравится... (Читает стихи, что-то о том времени, когда все мы хлопали в ладоши.) А «Теркин»! — это же изумительная вещь. А последние его стихи... Да, Твардовский — замечательный поэт, кстати, не вполне еще оцененный... Некрасов — прекрасный поэт, я люблю его перечитывать. Столько у него проникновенной гуманности... Но один из моих любимейших — Лермонтов. Сколько мыслей в каждом стихе! «Печально я гляжу на наше поколенье...» (С чувством декламирует все стихотворение.) И ведь в 27 лет погиб... А Пушкина, я считаю, перевознесли. У него очень живое описание природы, чувств, но философских мыслей меньше, чем у Лермонтова... (Задумчиво покачивает головой.) Или я заблуждаюсь, Сережа? Может, у Пушкина я чего-то не чувствую, а?..

Мы вспоминаем одного автора за другим.

— Шукшин мне нравится... Чаковский прекрасно написал роман «Победа»... Булгаков хорош. А вот роман «Мастер и Маргарита» я не понимаю; другие произведения у него лучше. Вы читали Писарева? Только Добролюбова? Писарев острее... А ведь был совсем юноша. Алексей Толстой — наш последний граф — крепким письмом обладал, фактуру любил...

Я как раз сейчас читаю классическую литературу. Упоминаю о списке произведений, который набросал для меня доцент Юрий Андреевич Абрамов, известный «лоцман в книжном море».

— Знаю Юрия Андреевича, — отзывается Николаев. — При случае привет ему от меня передайте... Так вот, если говорить о классике, сразу за нашей надо читать французскую литературу. Сколько там всего, — прикрывает глаза и покачивает головой.

Он сидит напротив меня в старом кресле с гнутыми ножками; в комнате вполне академический беспорядок: старинная мебель, на большом, темного дерева столе — бумаги, бронзовый прибор, высокие часы... Хозяин кажется моложе своих лет. Он смотрит в окно:

— Какая была буря! Ветер поломал все мои помидоры. Я их высаживаю прямо на балконе, видите? Деревья валило... Холодное лето... О чем мы говорили? Ах, да, французы... Вы ставите Бальзака выше Гюго? Нет, по мне Гюго выше. Его «Труженики моря» просто великолепны. А «Человек, который смеется», а «Собор парижской богоматери», «93-й год»... Давайте-ка вспомним и Дюма, Пруста, Кокто, Жюля Верна!.. Что ни говорите, а французские писатели очаровательны. И при этом — серьезная, думающая когорта!

Мы коснулись англичан с их чисто английским юмором. (Многие имена я называл с уверенным видом, хотя и не читал — Хлестаков!) Потом перешли к американцам. Фицджеральд, Марк Твен, Меллвил, Джек Лондон, Хемингуэй — имена мелькали, как страницы на ветру.

— Жаль, что я ничего не читал у японцев и латиноамериканцев, за исключением Маркеса... Из литературы соцстран читать почти нечего. Поляки в свое время дали миру Мицкевича (я добавляю: и Станислава Лема), чехи — Ярослава Гашека. Болгары, венгры? — почти никого, нескольких поэтов. Немцы — другое дело, там были Гёте, Шиллер... Литература питается своими национальными корнями; значительные произведения создаются в тех странах, где фундамент, традиции... Писатель сначала должен быть мыслителем, а потом художником. И, повторяю, иметь народные корни. Хороший пример — Гарсия Маркес, его «Сто лет одиночества».

Я соглашаюсь с Николаевым: обращение к родным истокам почти гарантирует успех литературного произведения. Вспоминаю Есенина, который говорил: «Есть в тебе чувство родины — молодец, нет — пропал, себя не найдешь...»

Обсуждаем новости Университета.

— Там все непонятно... — академик не очень-то верит в успех строительства Большого МГТУ в Бутове. — Надо исходить не из того, что хочется, а из того, что можно. Сталин строил МГУ, но то Сталин, который мог заморозить все строительство в Москве. И стоило это всего 150 миллионов рублей. Ленинградский университет строится уже 25 лет, тоже по решению Политбюро, и всего за 250 миллионов. А тут 900! Если дадут 10 тысяч солдат, тогда еще можно о чем-то говорить... Да и стоит ли переезжать? Возможности Бауманского района для расширения института далеко не исчерпаны.

За чаем мы перешли к политике.

— Для Черчилля его неизбрание на новый срок было страшным ударом. Представьте себе: Великобритания только что выиграла войну, причем когда он стоял во главе страны... Можно представить, как он был ущемлен, — а как вы думали, конечно, ущемлен! Сразу перешел в оппозицию...

— Англия — демократическая страна, — отзываюсь я. — А о переизбрании другого победителя, Иосифа Сталина, не могло быть и речи.

— Да, такого явления, как Сталин, не было во всемирной истории. По расчетливой (не эмоциональной!) жестокости, по планомерному истреблению своего народа ему нет равных. И вот что удивительно: он диктовал людям не только модель поведения, но и мысли. Отца арестовывают по ничтожному доносу, а сын пишет заявление: он мне больше не отец. Причем арест производился не по приказу товарища Сталина, а по воле какого-нибудь майора НКВД. Воздействие на мысль — вот что поразительно. Молодежь воспитывалась в убеждении, что страну ведет великий человек, полный разума, который заботится обо всех нас.

— И вы так думали?

Академик молча улыбается, потом говорит:

— Хотите анекдот?

— Конечно!

— Молотов, Берия и Микоян играли в дурака. Условием было то, что проигравший подходит к Сталину и говорит: «Я прав, ты неправ. Извини». Микоян проигрывает. Надо идти. Всю ночь мучился, а на следующий день, на банкете, подходит к вождю и говорит: «Я прав? Ты неправ?! Извини!»