Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 98)

Тут же был принят в группу В.В. Вырубов, бывший секретарь А.Ф. Керенского, который сразу окрестил Кривобока «Кривотолком». Тем не менее Милюков не только не обиделся на Кривобока, но перед отъездом того в Америку посвятил ему целый вечер для беседы об организации кадетской группы в САСШ. Так Кривобок, затеявший американскую делегацию и выехавший с инструкциями от Деникина для получения помощи американцев против большевиков, фактически поехал в Америку с единственным политическим заданием — образование кадетской группы — и инструкциями от Милюкова. Карцевский благоразумно молчал, а Гронский обрушился несколько высокомерно на Ключникова. Что же касается Милюкова, то он, очутившись в своей сфере, с большой ловкостью маневрировал между отдельными течениями и в конце концов оказался прежним послушным кадетским «папашей». Здесь я мог увидеть, в чём была его сила — в умении подчиняться большинству. Впрочем, после падения Врангеля он ввиду слишком резкого изменения политического положения потерял власть над теми людьми, которым так долго «подчинялся».

Другим событием, менее заметным, но по существу, может быть, более значительным, было образование парижской академической группы — первой за границей. Инициатива принадлежала профессору Е.В. Аничкову, но организационная разработка происходила опять-таки в нашем универсальном «Отеле святых отцов», и Гронский принял в этом также горячее участие. В том же помещении на boulevard Raspail, где она находится и поныне, собралась эта первая заграничная академическая группа во главе с профессором Аничковым, который и был избран первым её председателем. Гронский был избран вице-председателем. Секретарство в группе предложили мне, но я отказался под предлогом нерешённости вопроса о делегации и нашей поездке в Америку. Тогда секретарём избрали Ю.В. Ключникова.

Это избрание было весьма странным, ибо взгляды нового секретаря не совпадали со взглядами большинства группы, но оно имело целью опять-таки отвлечь Ключникова от его радикализма. Это не помогло, и тонкий тактический приём Милюкова не оправдал себя. Наоборот, всякое внимание к Ключникову со стороны лидера и старших кадетов толкало его на ещё более резкие выступления. Впоследствии, после отъезда Аничкова в Югославию, председателем был избран Гронский, а вице-председателем — профессор А.Н. Анциферов. Ключников всё время проявлял резкий антагонизм в отношении Гронского и не уставал проповедовать свои все более и более «сменовеховские» взгляды. Особенно яростно Ключников критиковал Милюкова, предсказывая крушение всех его прогнозов.

Если к этому прибавить тяжёлое материальное положение Ключникова, который привёз с собой из Америки небольшие деньги, быстро растаявшие в парижском омуте, то надо сказать, что психологически «сменовеховство» Ключникова довольно понятно. Может быть, если бы у него появилась более прочная материальная база, он не перешёл бы к большевикам, так как одной из причин его несогласия с Гронским было то, что тот будто бы не хотел давать Ключникову нужное количество часов лекций.

Наступала тяжёлая эмигрантская пора, и «сменовеховство» постепенно, но настойчиво прокладывало себе дорогу в парижской эмиграции. Другая жертва этого течения — граф А.Н. Толстой, известный писатель, примкнувший затем к «сменовеховцам», в противоположность Ключникову, тогда в Париже проповедовал антибольшевизм. А.Н. Толстой часто бывал у нас в отеле и, встречаясь со мной, с большой теплотой вспоминал о моём отце, который, по его словам, «пустил его в литературу», когда тот был ещё студентом-технологом. Он говорил, что бывал у нас в доме, но я его не помню, зато хорошо помню его мать, нашу соседку по имению в Самарской губернии, урождённую Тургеневу. Она вышла замуж за предводителя дворянства графа Толстого, с которым затем разошлась, и жила фактически с другим помещиком — Бостремом.

Алексей Толстой был сыном Бострема и носил его фамилию до окончания высшего учебного заведения, когда граф Толстой вдруг его «признал» (развода не было), и тот получил титул и фамилию человека, который, безусловно, не был его отцом, так как Алексей Толстой родился спустя несколько лет после начала совместной жизни его матери с Бостремом. Эту историю я слышал от моей матери, да и вообще в Самарской губернии хорошо помнят обстоятельства превращения молодого Бострема в Толстого. Таким образом, Алексею Толстому, можно сказать, на роду было написано стать «сменовеховцем», раз и фамилию свою он «сменил» в сравнительно позднем возрасте.

В то время в Париже образовалось земгоровское издательство, начали выходить «Современные записки», и Толстой процветал. Он получал превосходные гонорары за свои сочинения и делал долги, в несколько раз их превышавшие. Я не помню, чтобы когда-нибудь видел его абсолютно трезвым, но он производил впечатление человека весьма довольного своей жизнью. Говорил он о том, что с большевиками нельзя «соглашаться» ни при каких условиях и вся наша задача заключается в том, чтобы «творить духовные ценности», сидя в Европе и пользуясь «абсолютной свободой». Он особенно ценил именно эту «свободу», без которой, по его правильному выражению, никакое художественное творчество невозможно.

Такие рассуждения не помешали, впрочем, Толстому стать «сменовеховцем», когда его прекраснодушному житью-бытью в Париже пришёл конец из-за уменьшения первоначальных баснословных гонораров. Забрав в долг, сколько смог, во всех парижских русских благотворительных учреждениях, Толстой переменил Париж на Берлин и «сменил вехи». Думаю, что не только политические убеждения Толстого никогда не отличались устойчивостью, но и вообще он был человеком изменчивым. Так, например, у нас же в «Отеле святых отцов» он бранил «Двенадцать» А. Блока, а когда через год тот умер, написал хвалебную статью, восторгаясь именно теми самыми последними заключительными строками знаменитой поэмы, которые прежде так ругал. Таков был писатель, унаследовавший «правильно» тургеневскую кровь и «неправильно» — толстовское имя (правда, не того Тургенева и не того Толстого).

Таким образом, наша делегация все больше и больше втягивалась в парижскую жизнь, когда наконец пришло окончательное решение о делегации, решение, о котором мы сначала узнали стороной, так как П.Н. Савицкий после первых сообщений о приезде в Константинополь вдруг замолчал. Через лиц, приехавших из Константинополя, до нас дошли слухи, будто П.Н. Врангель принял решение о роспуске нашей делегации. Нас всех, само собой разумеется, это известие ошеломило и вызвало естественное чувство недоверия. Тем не менее слух был настолько определённый, что игнорировать его было невозможно, поэтому мы телеграфировали Савицкому на константинопольский адрес с просьбой сообщить нам о судьбе делегации. Телеграмма была послана Гронским как частная. Ответ, однако, задержался.

В это время приехал дипломатический курьер от Врангеля, профессор М.И. Догель, мой бывший начальник по дипломатическому ведомству. Он, увидев меня, сообщил, что собственными глазами читал приказ Врангеля о роспуске делегации, причём нам определялось ликвидационное вознаграждение в размере месячного оклада. Сомнений больше не было: делегация распущена. Дело об американской помощи в борьбе с большевиками, начатое в сентябре 1919 г. при столь благоприятных обстоятельствах, было остановлено в Париже в январе 1920 г. и ликвидировано Врангелем тогда, когда беседа самого официального характера с профессором Шотуэллом воочию показала, что перед нами открываются самые широкие перспективы в смысле влияния на американское общественное мнение, а моя поездка в Англию подтвердила, что и в Европе далеко не использованы все возможности для надлежащей постановки антибольшевистской борьбы.

На мой вопрос Догелю, что же делал Савицкий, мой бывший начальник ответил, что доклад по этому делу был представлен Савицким Врангелю и Струве в присутствии самого Догеля и после этого доклада состоялось отрицательное решение. Сам Савицкий назначен секретарём Струве с причислением к дипломатическому управлению в Севастополе и приедет вместе со своим министром в Париж.

Моё свидание с Догелем происходило в посольстве, он как новоприбывший курьер от Врангеля был нарасхват. Я пригласил его к нам, и там мы — все члены делегации (Гронский, Кривобок, Карцевский и я) — узнали всё, что знал сам Догель. По его словам выходило, что именно Савицкий и поднял вопрос о делегации, о которой успели забыть в переходное время. Трудно было установить, насколько решительно защищал нас Савицкий, ясно одно: вся информация о нашей делегации у него была, и он мог выставить дело в том или ином свете. Догель говорил, что во время разговора Савицкий не проявил никакого возмущения этим решением и, по-видимому, сразу с ним примирился, особенно ввиду его собственного блестящего при тогдашней обстановке назначения.

Врангель будто бы высказался против посылки делегации по двум причинам: во-первых, территориальная ограниченность его владений не позволяла ему ставить вопросы в мировом масштабе, как это было при Деникине, и, во-вторых, делегации пришлось бы давать инструкции касательно политической программы нового южнорусского правительства, а она фактически отсутствовала, и было неизвестно, удастся ли её выработать.