Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 97)

Произошло ещё одно событие, в котором оказалась замешана наша делегация фактически почти в полном составе. Милюков, про которого в Париже говорили, что Гронский его «опекает» и что Гронский «приютил бездомного папашу» (по поводу случайной ночёвки Милюкова у нас в отеле), окончательно решил обосноваться в Париже и учредить там официально парижскую кадетскую группу. Гронский, а косвенно и все члены нашей американской делегации, сдружившиеся между собой, принимали в этом участие, поскольку именно за нашими завтраками собирались приехавшие с юга России кадеты и обсуждали вопрос о необходимости возрождения кадетской партии.

В особенности горячо ратовал за это И.П. Демидов, убеждая Гронского, что без организации каждый из них порознь — нуль, а вместе с «папашей» они будут партией. Я очень удивлялся этой аргументации, так как, в отличие от других русских партий, кадетская была сильна именно своими именами, а не организацией. Но на Гронского такая самоуничижительная система убеждения действовала положительным образом. Он действительно увлёкся идеей образования парижской кадетской группы и работал над этим очень энергично.

Надо сказать, что дебюты Милюкова в Париже в эту самую начальную пору врангелевского периода были очень скромны. Он остановился в дешёвеньком отеле на rue Jacob, и по сравнению с ним наша делегация пребывала чуть ли не в роскоши. После нескольких частных завтраков в нашем отеле Милюков устроил там же собрание организационного характера, которое, однако, было не только кадетским по составу. Присутствовали Милюков, Демидов, Рысс, Гронский и вся наша делегация, Степанов (бывший министр Временного правительства), затем Фёдоров и Гучков. Несмотря на то что последний никакого отношения к кадетам не имел, его пригласили на наш завтрак, так как вообще интересовались его сообщениями о пребывании в Германии.

Это собрание, где решались чисто кадетские вопросы, но обсуждалось и общее политическое положение, носило характер не столько заседания будущей кадетской группы, сколько вообще обмена мнениями. Замечу тут же, что в то время в некоторых деникинских кругах обсуждался вопрос об учреждении особой директории из пяти членов, причём назывались имена Милюкова, Гучкова, Львова, Авксентьева, Чайковского. Сторонниками такой директории были, например, Демидов и Гронский. Я это отмечаю, чтобы объяснить приглашение на собрание Гучкова.

Во время завтрака Гучков делился своими впечатлениями о Германии, в очень осторожной и незаметной форме наводя собеседников на мысль о германской ориентации. Так, например, он посмеивался над немцами, которые после поражения вдруг стали русофилами, говоря, что начинает по-новому понимать русскую пословицу «За одного битого двух небитых дают». Но, перейдя к внутреннему положению Германии, он сказал, что все «германские добродетели», как то аккуратность, добросовестность, трудоспособность и проч., снова всплывают на поверхность после «военного угара» и расцвет Германии неминуем. В то время этот оптимистический вывод находился в противоречии с официальными данными союзной прессы. Гучков производил впечатление человека прекрасно осведомлённого и сыпал цифрами, характеризующими благоприятное положение германского народного хозяйства.

После окончания завтрака, когда Гучков ушёл, оставшиеся решили, что он является пропагандистом германской ориентации, хотя, повторяю, он делал это в весьма осторожной форме, приводя объективные данные, указывающие на близкое возрождение Германии. Когда Милюков попытался опровергнуть его выводы указанием на девальвацию и положение германских финансов в связи с долгами союзникам, Гучков усмехнулся, говоря, что положение у немцев в финансовом отношении тяжёлое, но зато и субсидии тяжёлой промышленности таковы, что не дадут ей потерять равновесие. Затем он отметил и то, что германская территория не была затронута войной, фабрики и орудия производства сохранились в целости, а это колоссальный плюс перед Францией, например, с её одиннадцатью разорёнными департаментами. Эти германофильские речи были и новы, и любопытны, так как приехавшие с юга России находились всё время под влиянием антантофильских идей деникинского окружения, и хотя на первый взгляд речи Гучкова носили невинно-информационный характер, однако между строк можно было прочесть многое. К тому же в словах Гучкова сквозило нескрываемое разочарование союзниками, которое у некоторых из присутствовавших вызывало явное сочувствие.

Чисто организационные вопросы кадетского движения не ставились и не решались Милюковым в присутствии Гучкова. Только после его ухода был зачитан список членов группы и намечен состав комитета. Правда, баллотировка не производилась, но кандидатуры обсуждались, например кандидатура Ю.В. Ключникова, будущего «сменовеховца», который был предложен в состав комитета с такой несколько странной мотивировкой, что он-де «фрондирует» и, чтобы его наставить на путь истинный, лучше привлечь его в сам комитет. Тут же во время завтрака Милюков прочёл список «новых» членов партии, начинавшийся с членов нашей делегации — В.Н. Кривобока, С.И. Карцевского и меня. При всей моей близости к Гронскому вопрос о моём вступлении в кадетскую группу не стоял, и я был сильно удивлён тем, что меня включили в список, не спросив предварительно моего согласия. Но поскольку список был зачитан без комментариев, то и я молчал, так как меня не спрашивали.

По окончании завтрака, на котором было решено в ближайшее время собрать парижскую кадетскую группу для первого торжественного заседания с целью определения её тактики по отношению к Врангелю и выборов комитета, осталась наша делегация с Гронским во главе, состоявшая теперь, таким образом, вся из кадетов, — Гронский, Карцевский, Кривобок (Савицкий был в Константинополе или Севастополе, а Карасев всё ещё в Англии). Когда я обратился с упрёком к Гронскому, почему он не предупредил меня насчёт принятия в кадетскую группу, он мне сказал, что это ошибка Милюкова, он-де прочёл вслух то, что читать не полагалось.

Это массовое обращение всей делегации в кадеты мне показалось весьма неудачным шагом, тем более что, говоря откровенно, я не видел в этом особенного приобретения для кадетской группы: ни Карцевский, ни Кривобок не годились для политической работы, первый — в силу его несерьёзности в вопросах политических убеждений (он был раньше социал-демократом), второй — ввиду его полной наивности в политике. Что же касается меня, не принимавшего участия ни в одной партии и по своей дипломатической профессии долженствующего стоять на внепартийной, государственной точке зрения, то моё вступление в кадетскую партию в момент перехода всей делегации к кадетам носило бы чисто карьерный характер. Конечно, и дипломат может быть партийным человеком, но всё зависит от того, при каких обстоятельствах и как он связывает себя с партией.

Принимая во внимание, что посол в Париже В.А. Маклаков был тоже кадет, и ввиду массового обращения в кадетство всей делегации я сказал Гронскому, что не считаю для себя возможным с моральной точки зрения вступить в партию при такой обстановке. Поскольку наша делегация в то время была на виду, мой отказ вступить в кадетскую группу произвёл сильное впечатление. Так, например, в посольстве наши чиновники поздравили меня с таким «геройством», считая, по-видимому, мой поступок геройским, потому что сам посол был кадет. Наоборот, со стороны Милюкова и других наших завсегдатаев-кадетов я почувствовал весьма заметное охлаждение. Думаю, однако, что, если бы Милюков действительно хотел видеть меня в своей группе, он мог бы отнестись ко мне более внимательно, а не читать список новых членов группы, не спросив самого кандидата.

На торжественном открытии группы, на которое в качестве публики пришли и многие не принадлежавшие к группе, ибо её образование было событием в парижской колонии, произошёл обмен мнениями, гораздо более резкий, чем можно было предположить. Меня лично особенно поразила речь Ключникова, который уже тогда отошёл от антибольшевистской точки зрения. Из неё явствовало столь резкое расхождение с общепринятыми тогда взглядами, что его пребывание в группе было попросту неестественным. Но Милюков, этот великий тактик, ко всеобщему удовольствию, стал весьма мягко урезонивать Ключникова, говоря, что его наблюдения правильны, но выводы ложны. Вообще Милюков считал нужным поддерживать единство группы, тогда как другие горячо возмущались Ключниковым. Мне потом пришлось не раз встречаться и говорить с Ключниковым, и, в противоположность Милюкову, я считал, что расхождение Ключникова с большинством группы слишком велико, чтобы не кончиться разрывом.

На этом же заседании со своей maiden speech[47] выступил В.Н. Кривобок, нельзя сказать, чтобы с большим успехом. Не желая разбираться в сложной системе оговорок и кавычек, которые ставил Милюков в вопросе о Врангеле и белом движении, Кривобок сказал, что нужны «честность и смелость» в оценке гражданской войны, и решительно и безоговорочно высказался за признание Врангеля и в его поддержку. Этот упрёк в отсутствии «честности и смелости» был направлен прямо против Милюкова, и тот, не ожидая такой прыти от новоиспечённого кадета, был весьма неприятно поражён.