Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 95)

Я спросил Нольде, что он думает вообще о судьбе «Добровольного флота». Нольде с прозорливостью, делающей ему честь, сказал, что антибольшевики не удержат в своих руках такое грандиозное предприятие и что рано или поздно оно попадёт в руки к большевикам — «и это будет самое лучшее, потому что все эти Герасимовы и Князевы вкупе с генералами и адмиралами раскрадут казённое добро. У большевиков же оно сохранится так или иначе». Затем Нольде стал говорить, что Сазонов и Шиллинг, которые сами ни одной казённой копейки не украдут, равно как и другие честнейшие чиновники нашего ведомства, создали такую систему управления казёнными финансами белого движения, что вынуждены покрывать казнокрадство, процветающее в белом лагере самым неслыханным для России образом.

Пикантность этого рассуждения Нольде усугублялась его собственным положением правительственного юрисконсульта, получающего благодаря своему высокому посту возможность широкой частной практики. Изумила меня только прозвучавшая в его рассуждениях оптимистическая нота в отношении большевистского государственного хозяйничанья.

Нольде вообще говорил о своих планах устройства вне какой бы то ни было зависимости от белого движения. Он рассказывал мне о своей недавно выпущенной французской книге «Le Regne de Lenine», которую он мне преподнёс по приезде в Париж. Эта книга, задуманная осенью 1917 г. в форме биографии Ленина, представляла собой краткую историю революционных течений в России перед мировой войной и характеристику большевистского правления в нынешней России. К книге было написано предисловие осенью 1919 г., когда Нольде, подобно всем русским парижанам, был уверен, что Деникин достигнет Москвы до конца года. Этот панегирик белому движению после катастрофы деникинской армии Нольде вовремя успел заменить другим предисловием, гораздо более осторожным, не попав, таким образом, в глупое положение, как это случилось с А.Н. Мандельштамом в предисловии к книге «Le sort de I’Empire Ottoman», помеченном 23 сентября 1917 г., где автор восхвалял Керенского, Милюкова, Гучкова, предсказывая им долгие годы благополучного правления Россией.

Действительно, исторические события в то время развивались с такой быстротой, что авторы по русскому вопросу не успевали писать предисловия в должном духе, не говоря уж о самом содержании книг. Характерно, однако, и другое, а именно с какой лёгкостью приспособлялись к данному моменту и как легко от самого пылкого оптимизма переходили к безнадёжному пессимизму даже такие опытные и хладнокровные политики, как Нольде. Мне было занятно слышать, как мой патрон, ещё так недавно веривший в белое движение, теперь на пароходе, перевозившем нас из спокойной Англии, где даже русская колония была такой мирной и исполненной терпимости, в политический центр русских за границей — Париж, говорил о необходимости для каждого из нас надолго обосноваться за границей и даже обсуждал возможность принятия иностранного подданства.

Кстати, сравнивая англичан, французов и русских, Нольде утверждал, что «добродушные толстяки» — англичане — кажутся тупыми, но лучше ведут политику, чем живые и остроумные французы, не говоря уж о нас, русских, которые порознь гениальны, а вместе ни на что не годны. По поводу чиновников нашего дипломатического ведомства Нольде сказал, что это «конченые люди» и судьба их, мол, совсем его не интересует. Я рассказал ему об одной моей встрече на днях в посольстве с прежним вторым секретарём Зариным, который после советской революции, ещё при Набокове, добровольно покинул посольство и поступил в администрацию крупного кинематографического предприятия мирового масштаба с окладом 3000 ф. ст. в год плюс тантьема. Нольде в восторге слушал, как я рассказывал о появлении в посольстве Зарина, совсем молодого человека, приехавшего в собственном автомобиле и живущего в одном из самых шикарных лондонских отелей, а также путешествующего за счёт своего предприятия по всему свету. «Вот самое умное, что может в настоящее время сделать молодой русский дипломат», — подытожил мой рассказ Нольде.

Без особых приключений мы с моим патроном добрались до Парижа. Там я застал уже совершенно иную обстановку. За две с лишним недели моего пребывания в Лондоне русский Париж сильно изменился, так как сюда докатилась деникинская волна эвакуантов. В частности, наш «Отель святых отцов» весьма оживился, поскольку Гронский, как я уже отмечал, был у Деникина товарищем министра внутренних дел и, возглавив американскую делегацию, от своего поста не отказался. Деникин пал, и на его место был избран барон П.Н. Врангель, о котором в парижских невоенных кругах имели слабое представление, в особенности в посольстве. Меня все усиленно расспрашивали о Врангеле. В то же время приехавшие в Париж деникинцы, только что потерявшие власть, не склонны были преувеличивать военные и административные таланты нового главнокомандующего, что ещё более усилило скептические парижские настроения.

Немало новых лиц появилось в нашем отеле в качестве постоянных гостей. Это были М.М. Фёдоров, игравший видную роль при Деникине, бывший министр Временного правительства Степанов, И.П. Демидов, бывший член Государственной думы, наконец, свалившийся к нам откуда-то из Германии А.И. Гучков. Темой разговоров были замена Деникина Врангелем и назначение главой Совета министров А.В. Кривошеина, которого я так недавно видел в Лондоне. П.Б. Струве назначался министром иностранных дел, а А.А. Нератов должен был занять место нашего представителя в Константинополе. Б.А. Татищев очутился в роли товарища министра у Струве. Все эти перемены окончательно рассеяли всякие иллюзии Сазонова, который, не дожидаясь приезда Струве, передал свою должность М.Н. Гирсу, и тот по решению дипломатического ведомства должен был заменить в Париже Сазонова и стать старшиной всего русского дипломатического корпуса за границей.

На этом моменте нужно остановиться, ибо для Врангеля и Струве такое самовольное назначение Гирса как бы «министром иностранных дел № 2» было сюрпризом, нельзя сказать, что приятным. После воцарения Врангеля русские в Париже, учтя печальный опыт Колчака и Деникина, открыто считались с возможностью быстрого и окончательного исчезновения белого правительства с территории России. Чтобы не оказаться застигнутыми врасплох, назначили Гирса преемником при, так сказать, ещё «живом» Струве. С другой стороны, это обстоятельство вводило систему «двойного управления» — парижского и крымского — в дипломатическом ведомстве, подобно тому как это было долгое время в Британской Индии, где на месте был вице-король с неограниченной властью, а в Лондоне — министр по индийским делам. В русских условиях такая система, однако, могла привести к весьма неприятным неожиданностям.

Не только дипломатическое ведомство принимало меры самозащиты для обеспечения себя на случай краха Врангеля. Русские общественно-политические круги в Париже вообще ставили вопрос о том, как относиться к Врангелю — признавать его или нет. Сама собой выплыла памятная по 1917 г. формула «постольку поскольку». Здесь уже проявилось не просто прежнее традиционно недоверчиво-пренебрежительное отношение, как к Колчаку и Деникину. Ни Колчак, ни Деникин никогда не распространяли своей власти на всю Россию, но каждый из них имел свой «час удачи», и территория, подчинённая их правительству в отдельные моменты, была настолько велика, что иностранцы не могли не считаться с ними как с главами потенциально всероссийского правительства.

Между тем что представлял из себя Врангель на Крымском полуострове? Мог ли он рассчитывать на победу в масштабе России? Такая возможность совершенно исключалась даже самыми горячими сторонниками Врангеля. Эта новая «крымская кампания» должна была кончиться так же, как в своё время кончилась героическая осада Севастополя. У всех были сомнения, сможет ли Врангель продержаться так долго, как тогда Севастополь. Некоторые военные авторитеты утверждали, что Врангель будет сброшен в Чёрное море не позже чем через несколько недель. Начались политические совещания отдельных русских течений в Париже.

Все знали, что Врангель — вполне определённый «правый», имена Кривошеина и Струве тоже говорили сами за себя. Особая растерянность царила в прежних кадетских кругах, ибо было известно, что левокадетское крыло деникинского правительства в политическом отношении не может рассчитывать на Врангеля. «Врангелевская интрига», как говорилось в этих кругах, увенчалась успехом, ergo[46] — необходима новая тактика.

С другой стороны, Врангель всё же был хотя и небольшой, но совершенно реальной величиной, а парижские общественные круги при всём обилии громких имён являлись только «эмиграцией». Всё это совершенно взбудоражило русский Париж, и тогда… выписали из Лондона П.Н. Милюкова, который с этого времени водворился во французской столице, навсегда расставшись с Англией. Ещё до отъезда из Лондона в статье на английском языке, подписанной скромно «Diplomatist» и опубликованной в «Известиях Комитета по освобождению России», Милюков решительно предостерегал англичан против нового главнокомандующего остатками Добровольческой армии П.Н. Врангеля. Это была первая антиврангелевская стрела, произведшая сильное впечатление и на англичан, и на русских в Париже и Лондоне, но имевшая, как это не раз бывало с Милюковым, действие, обратное тому, которого желал автор. Все нашли, что нападение было преждевременным, так как Врангель ещё не успел никак проявить себя, а лишь принял командование над антибольшевистскими силами. Милюков поторопился и тем самым помог Врангелю. Для объяснений по поводу этой неожиданно резкой статьи автор её и был вызван в Париж, где решался вопрос, как отнестись к переменам на юге России.