Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 57)

Сазонов, зная несерьёзность Щербачева, не сразу согласился на его назначение в Константинополь, но в конце концов под давлением из Таганрога дал своё согласие. Как и следовало ожидать, из этого легкомысленного назначения получился скандал, превзошедший по своим размерам все ожидания. Получив от Деникина назначение на этот пост, бравый дипломат, запасшись иностранной валютой в соответствующем количестве, через две недели отбыл в Париж «по семейным делам», сообщив об этом post factum нашей дипломатической канцелярии в Таганроге, и пробыл там в общей сложности пять месяцев, причём всё это время получал жалованье дипломатического представителя в Константинополе (с повышенным окладом) плюс суточные и прогонные. Когда при Врангеле наконец состоялась его отставка, он сам из кассы посольства выписал себе колоссальную сумму этих суточных и прогонных за все пять месяцев отсутствия в Константинополе, так, как если бы он находился в правительственной командировке.

В посольстве в это время был казначеем секретарь посольства Рогальский, который сам мне впоследствии рассказал, как Щербачев очистил посольскую кассу, увезя с собой грандиозные по тогдашним временам суммы в иностранной валюте. Несомненно, Щербачев совершил уголовно наказуемую операцию и в прежнее, нормальное, время не только попал бы под суд, но и не миновал бы арестантских рот. Но моральное разложение в дипломатическом ведомстве зашло так далеко, что когда Сазонов обратился к Щербачеву с резким письмом, тот цинично ответил, что согласен дать подробный отчёт об израсходованных казённых суммах после того, как Б.А. Бахметьев представит подробный отчёт о десятках миллионов долларов, расходуемых им без всякого контроля. После такого ответа Щербачева оставили в покое.

Самое печальное, что это шумное назначение Щербачева не принесло никакой пользы делу: обещанных «дипломатических переговоров о военной помощи союзников» Щербачев за краткостью своего пребывания в Константинополе не успел и начать, а при своём отъезде назначил поверенным в делах нашего консула Якимова, который был недурным консулом, но никуда не годным дипломатом. Несмотря на молодость Серафимова, уехавшего из Константинополя, он справлялся гораздо лучше, чем Якимов. Таким образом, назначение Щербачева привело к «константинопольской Панаме», как у нас называли щербачевскую эпопею, к грандиозному и неслыханному в истории дипломатического ведомства казнокрадству со стороны ответственного дипломатического представителя высокого ранга.

Надо сказать правду, Щербачев никогда не додумался бы до такой наглости и никогда не осмелился бы на такое самовольное распоряжение казёнными деньгами, если бы не пример Б.А. Бахметьева, совершившего подобную же операцию в неизмеримо более крупном масштабе. Щербачев не только говорил Сазонову об этом бахметьевском преценденте, но и открыто ссылался на него в Париже в иностранных дипломатических кругах. Любопытно и то, что «константинопольская Панама» не помешала Щербачеву впоследствии устроиться секретарём русской секции при Лиге Наций, где он состоит и по сей день с крупным окладом жалованья. Иностранцы выбрали для ведения русских дел самого непорядочного и несерьёзного русского дипломата с уголовно наказуемым (но не наказанным) прошлым.

Эта характеристика нашего «посланника Добровольческой армии в Константинополе» была бы неполной, если бы я не рассказал об одном происшествии, случившемся со Щербачевым перед самым его отъездом из Ростова в Таганрог. Уже получив назначение, Щербачев, который, кстати сказать, по внешности был дипломатом с настоящим европейским лоском, с неизбежным дендизмом в одежде и с дипломатическим моноклем, решил отпраздновать своё назначение ужином вместе со случайно находившимся с ним чиновником дипломатической канцелярии М.И. Догелем, моим бывшим начальником. Обедая в нашей канцелярии, Щербачев, несмотря на то что на столе всегда были либо вино, либо просто водка, отказывался пить, заявляя, что он абстинент. За ужином с Догелем Щербачев ради торжественного случая заказал бутылку вина, затем другую, третью и четвёртую.

После четвёртой он встал, подошёл к оркестру самого фешенебельного ресторана в Ростове и заставил его играть «Преображенский марш» (он отбывал воинскую повинность в этом полку), потом, к удивлению публики, на середине общей залы с самым невозмутимым видом и с моноклем в глазу стал отплясывать канкан, высоко, по-американски, подбрасывая ноги. Он заставил оркестр проиграть «Преображенский марш» пять раз, каждый раз сопровождая музыку канканом. В публике с удивлением узнали в нём только что назначенного дипломатического представителя Добровольческой армии в Константинополе.

Нератов, от которого Догель не мог скрыть происшедшего, чтобы по возможности замять дело, поторопил Щербачева с отъездом. Тот, однако, уехал гораздо дальше, чем предполагали Нератов и Деникин, и оказался гораздо более самостоятельным, чем могли думать его сослуживцы, хорошо его знавшие. Таков был Щербачев, и таковы были теперь Нератов и Сазонов, когда-то весьма строго относившиеся к подчинённым и зорко следившие за малейшими промахами своих ответственных работников, а ныне настолько размякшие, что, несмотря на очевидную абсурдность назначения Щербачева, дозволили ему проделать «константинопольскую эпопею».

Если прибавить, что сами служащие дипломатической канцелярии жили в ужасных квартирных и иных условиях, получая грошовое жалованье наравне с остальными чиновниками деникинского правительства, то назначение Щербачева представляется вопиющей несправедливостью. Мне пришлось быть в дипломатической канцелярии, когда Нератов, Татищев и Щербачев обсуждали вопрос о бюджете новоиспечённого посла в Константинополе. Щербачев усиленно доказывал необходимость помимо ординарных штатных ресурсов посольства установить ещё особую подвижную сумму, «une somme fjottante», по его выражению. Эти самые «sommes flottantes» и составили тот фонд, из которого Щербачев заплатил сам себе суточные и прогонные за пять месяцев своего сидения в Париже и долгого возвращения из Парижа обратно в Константинополь почему-то (для продления пути, должно быть) через Мальту.

Я с грустью видел, что Нератов в эту осень 1919 г. перестал уже быть прежним щепетильным и строгим начальником, каким он был не только при царском, но и при Временном правительстве. Дипломатическое ведомство добольшевистского периода не имело уже ничего общего с тем эрзацем, который назывался дипломатическим корпусом в эпоху гражданской войны.

Из учреждений деникинского правительства мне по делам американской делегации пришлось близко наблюдать ОСВАГ, учреждение, пользовавшееся самой дурной славой даже в Добровольческой армии. Между тем во главе его непонятным образом оказывались либо политические деятели вроде Б.А. Энгельгардта, либо профессора, как К.Н. Соколов, номинальный высший начальник ОСВАГа, равно как и законодательного отдела Особого совещания, или же Э.Д. Гримм, человек, который был известен мне по Петербургскому университету и о широком образе жизни которого говорил весь Ростов, или приват-доцент того же Петербургского университета Н.Н. Ленский, человек с прокурорской наружностью, прежний деятельный студенческий староста, тогда меньшевик по своим убеждениям.

Трудно было представить себе, какие тёмные дела второстепенных агентов ОСВАГа крылись под номинальным руководством этих лиц из учёной и общественной среды. Часто приходилось слышать рассказы приезжих чинов ОСВАГа в приёмных этого учреждения о том, как во время таких-то боёв у него погибло пять возов с сахаром «собственного имущества»… И это говорилось открыто. Можно сказать, что лозунг «грабь награбленное» нигде не проводился так последовательно, как в ОСВАГе, и надо было потолкаться по его коридорам, чтобы безошибочно уяснить себе истинную атмосферу тылового разложения.

Соколов, принимавший самое деятельное участие в «высокой политике», переложил на Энгельгардта всю ответственность за ОСВАГ, а последний говорил мне, что, конечно, у него «грабят и воруют», но где, мол, этого нет в Добровольческой армии, начиная с Мамонтова и Май-Маевского и кончая последним прапорщиком. Нет людей, приходится работать хоть с разбойниками, по откровенному выражению Энгельгардта.

Про Соколова Энгельгардт говорил, что Деникин его ценит за то, что тот умеет «государственно формулировать» его, Деникина, мысли. Думаю, что Соколова действительно ценили в деникинских кругах как специалиста-государственника, но, с другой стороны, он же был и инспиратором ряда самых неудачных политических затей того времени (например, повешение Калабухова) и вообще в национальном вопросе проявлял прямолинейность, достойную эпохи Николая I, а не сложных времён гражданской войны.

Впрочем, не один Соколов сделал в это время «вольт вправо». П.П. Гронский, убеждённый левый кадет, был вместе с Шульгиным составителем знаменитого манифеста Деникина по украинскому вопросу, выпущенного им по случаю взятия Киева, где Малороссия попросту именовалась «югом России» и украинский вопрос тем самым снимался с повестки дня.

Поражала меня и другая черта — это непримиримый ригоризм в отношении «советской службы». Прежде чем поступить на службу к деникинскому правительству, надо было доказать свою полную непричастность не к коммунистической партии, что было бы, конечно, совершенно естественно, а ко всякой «советской службе» вообще. У меня лично в этом отношении не было в прошлом ничего предосудительного, так как я вообще никакой советской службы при большевиках не нёс, уклоняясь от таковой с риском для себя при самых различных, иногда тяжёлых условиях жизни. Но ведь таких, как я, было очень мало, все остальные чиновники и интеллигенты ради куска хлеба обязаны были служить Советам, а между тем для таких лиц требовалось подробное объяснение: как и где они служили и могли ли не служить. Те, кто служил Советам из нужды, часто скрывали это, дабы избежать анкет, а потом, если выяснялась правда, их иногда просто увольняли.