Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 56)

Иногда обогащение происходило в грандиозных размерах. Так, например, у комиссаров попадались чемоданы, доверху наполненные деньгами, иностранной валютой и драгоценностями. Случались и курьёзы. Например, у одного комиссара нашли чемодан, наполненный одним дамским бельём самого изысканного качества. Тотчас же офицеры разделили его между собой и надели на своё тело, отвыкшее от хорошего нижнего белья. Можно себе представить, сколько было при этом смеху!

Ещё хуже, когда применялся большевистский лозунг «Грабь награбленное», одинаково свято чтившийся при взятии городов как по одну, так и по другую сторону фронта Добровольческой армии. Как известно, первым следствием большевистского режима было превращение почти всех без исключения лавок и магазинов в «советские магазины». Когда советский город захватывался Добровольческой армией, то часто все магазины с надписями «советские» (а я повторяю, что в то время почти все магазины были такими) не возвращались прежним собственникам, а считались «военной добычей» и отбирались в «Реалдобычу». Телеграмма Мамонтова о колоссальных богатствах, которые он везёт «родному Дону», есть выражение этой политики.

При взятии Орла оказалось, например, что товары имелись почему-то лишь в парфюмерных магазинах. Офицеры-добровольцы распорядились этими товарами так: они вылили на себя все духи и не только высыпали на себя всю пудру, но и раскрасили лица белилами и румянами, подвели глаза, а брови и ресницы начернили и вечером явились в театр, где скупили все ложи и сели каждый в отдельной ложе. Когда началось представление и по чьему-то предложению стали аплодировать «победителям», то все эти размалёванные и напудренные молодые люди важно раскланивались, а публика хохотала при виде неожиданного зрелища. Это, конечно, мальчишество, но рассказ об этом я слышал из уст самих участников этой затеи.

Любопытно и то, что эти же молодые люди, хладнокровно рассказывавшие обо всех этих зверствах и описывавшие баснословные грабежи, пылали фанатической ненавистью к большевикам, не замечая того, что они сами были «большевиками» не в меньшей мере, чем патентованные большевики. Так, например, они все заявляли, что когда дойдут до Москвы и свергнут большевиков, то поедут разыскивать «комиссаров и жидов» по всем уголкам обширной России, чтобы никто из них не спрятался в каком-нибудь укромном местечке, и одного за другим «выведут в расход».

Видно было, что эта волна ненависти к большевикам и «жидам» превратилась в манию, и я не сомневаюсь, что это были не только слова. Если бы Добровольческая армия победила, то расправа с еврейством и большевиками заняла бы не недели, а месяцы и, может быть, годы. Как и все в России, политические страсти не знают границ, и ни одна внешняя война не велась, мне кажется, с таким азартом, фанатизмом и разнузданностью всех стихий кровожадности, жестокости, патологической извращённости, с такой жаждой наживы и неслыханным разгулом страстей, как гражданская война на юге России.

Характерно было и то, что никакого намёка на окрик сверху, «начальственное цыкание» или просто военную дисциплину не было — главным действующим лицом была офицерская молодёжь, старики делали вид, что ничего не замечают, и составляли победные реляции, стараясь по возможности утаивать правду. Только при Врангеле в Крыму, когда гражданской войне уже фактически пришёл конец, началась «чистка» и появилась снова военная дисциплина, для того чтобы вскоре вылиться в галлиполийские бесплодные экзерсисы[30].

Одновременно и силой, и слабостью Добровольческой армии были именно молодецкая сила, ухарство и настоящая боевая удаль, с которыми велась эта поистине легендарная война со всеми отмеченными выше теневыми её сторонами. Каким контрастом всему этому было педантичное старческое безжизненное политиканство деникинских правительственных кругов, во всех областях государственной жизни запутавшихся между изжившими себя шаблонами, с одной стороны, и боязнью политического творчества — с другой. В особенности это относилось к нашей дипломатической канцелярии.

Я уже говорил об отношении дипломатической канцелярии к главнейшим вопросам внешней политики. Но были и частные случаи, показывавшие огромное отличие её от прежнего дипломатического ведомства времён царского строя или даже Временного правительства и свидетельствовавшие о том, что и сюда проник дух морального разложения.

Наиболее ярким случаем было назначение Щербачева[31] нашим дипломатическим представителем в Константинополе. Щербачев, занимавший во время мировой войны пост посланника в Бразилии, откуда его полномочия распространялись и на всю Южную Америку, был на плохом счету, принадлежа к тем второстепенным дипломатам, людям, знающим много иностранных языков и светски воспитанным, которые в политике являются слепыми исполнителями инструкций министра и ничего больше. Будучи первым секретарём в Константинополе, он, говорят, был знаком с Клодом Фаррером, и тот вывел его в своём романе «L’homme qui assassine»[32] под видом Станисласа.

При Сазонове репутация у Щербачева была настолько неважная, что из дипломатического ведомства Щербачева «сослали» в Бразилию, где он русским интересам повредить не мог. В нашей Юрисконсультской части хранились все сообщения об объявлении войны отдельными государствами, там же хранилось и сообщение Щербачева о вступлении в войну Бразилии. Это пространное донесение отличалось от донесений других послов и посланников тем, что оно не было подписано. После выражений преданности и почтения вместо подписи было пустое место. Это было верхом дипломатической рассеянности, если учесть, что у посланника не было каких-либо иных дел, содержание депеши было весьма важным, а дипломатическая почта посылалась из Рио-де-Жанейро в Петроград крайне редко.

Щербачев прославился и другим: при этом официальном донесении, которое он не удосужился подписать, находилось коротенькое собственноручное письмецо, в котором одному из чиновников нашего ведомства сообщалось о посылке ему табака, причём Щербачев просил дать «рабу» (в письме слово «раб» без кавычек), т.е. нашему курьеру, который доставит приложенный табак, рубль на чай. Большевики при опубликовании «тайной» дипломатической переписки опубликовали и это частное письмецо, снабдив его соответствующими комментариями об отношении господ дипломатов в эпоху Временного правительства (летом 1917 г.) к низшему персоналу, который они именуют рабами…

И вот теперь этот самый Щербачев внезапно появился на ростовском горизонте с претензией на место дипломатического представителя в Константинополе, место весьма важное, так как Константинополь был ближайшим пунктом, в котором находились ответственные дипломатические представители союзников, а также представители союзного главного командования. Военная помощь союзников (а на неё Деникин никогда не терял надежды) могла быть оказана Добровольческой армии лишь через Константинополь. Поэтому понятно военно-дипломатическое значение поста представителя Деникина в Турции и важность выбора подходящего лица?

До осени 1919 г. негласным агентом Добровольческой армии в Константинополе был чиновник Министерства иностранных дел Серафимов, служивший до войны секретарём того же посольства. И во время войны он оставался в Константинополе при нидерландской миссии, когда наше посольство поступило в ведение Голландии, защищавшей русские интересы в Турции. По международной дипломатической традиции Серафимов был тем дипломатическим чиновником, который помогал нидерландской миссии в сношениях с русскими подданными. По окончании войны он продолжал находиться в Константинополе, числясь по-прежнему в составе нидерландской миссии, и хотя по рангу он был слишком молод, чтобы быть настоящим посланником деникинского правительства, однако повседневные функции исполнял аккуратно и то, что от него требовалось, делал вполне сносно.

Щербачев, вернувшийся из Бразилии в Европу ввиду прекращения поступления казённых ресурсов (Сазонов и Бахметьев за ненадобностью фактически упразднили нашу миссию в Бразилии, прекратив высылку Щербачеву денег), решил попытать счастья у Деникина и не ошибся. Он стал убеждать Нератова (а тот телеграфировал Сазонову), что Серафимов не годится для ответственной роли настоящего дипломатического представителя Добровольческой армии в Константинополе, что там нужен опытный дипломат, который мог бы самостоятельно вести переговоры касательно военной помощи союзников за счёт союзных войск, находившихся на Ближнем Востоке.

Несмотря на свой скептицизм, Нератов поддался этим уговорам, тем более что Щербачев умело втёрся в доверие к военным кругам, вообще страдавшим чрезмерными и неоправданными иллюзиями относительно помощи союзников, и послал Сазонову подробное телеграфное донесение. Надо сказать, что с точки зрения интересов дела в словах Щербачева была доля истины: Константинополь действительно был настолько важным пунктом, что там, несомненно, требовалось присутствие первоклассного дипломата. Но сам Щербачев безусловно таковым не был.

Вызывает изумление, что Петряев, человек выдающийся во всех отношениях и превосходный знаток Балкан, был назначен в Болгарию, где он был совершенно бесполезен для белого движения, а никчемный Щербачев получил в конце концов назначение в Константинополь. Очевидно, следовало бы сделать наоборот — послать Петряева в Константинополь, где он мог вести самостоятельно самые ответственные переговоры, а Щербачева — в Софию, где его никчемность не могла принести вреда.