Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 41)

Что касается Нератова, то я отдавал себе отчёт в некорректности моего поступка с формально-чиновничьей точки зрения, но ведь и Нератов поступил со мной некорректно, не помогая мне в организации моей поездки и удерживая меня на юге России вопреки желанию министра, т.е. Сазонова. Нельзя здесь, конечно, не отметить и роли случая: если бы я поехал прямо в Таганрог, то мог бы и не сразу узнать об американской делегации, а после того как я был бы зачислен в штат дипломатической канцелярии при Деникине, мне не так-то легко было бы вырваться. Правда, я нарочно остановился в Ростове, чтобы не попасть впросак, приехав прямо в Таганрог, но было чистой случайностью, что вопрос об американской делегации созрел как раз в момент моего приезда.

На другой день рано утром я выехал в Таганрог. День был праздничный — 31 августа, вся дипломатическая канцелярия была в церкви во главе с Нератовым и Татищевым. Я отправился в церковь и своим появлением вызвал большое удивление моих коллег по дипломатическому ведомству, так как не сообщил им о дне своего приезда. После всего, что я видел, мне уже не казалось необычным встретить людей, которых я привык видеть в Петербурге на Дворцовой площади, в маленьком провинциальном городе, известном больше всего смертью в нём Александра I. После ростовского оживления этот тихий город навевал на меня, лично ничем с ним не связанного, и скуку, и какую-то мрачность. Мои мысли все больше обращались не к возвращению старой России, а к какой-то её загадочной смерти вроде легендарной кончины Александра I.

Я строил догадки относительно того, почему Деникин, этот бравый генерал (только что женившийся на дочери своего однополчанина), выбрал для своей резиденции Таганрог, неужели почти через сто лет после смерти Александра I в этом же самом неожиданном месте погибнет и мечта о воскрешении старой России? Повторяю, подобные мистические настроения свойственны были не мне одному, и, как я узнал позже, весьма высокопоставленные лица в Таганроге занимались тем, что вызывали на спиритических сеансах дух Александра I, чтобы узнать дальнейшую судьбу Добровольческой армии.

В числе моих дипломатических коллег я не без удивления увидел моего бывшего начальника М.И. Догеля, которого ещё сравнительно недавно встречал в Киеве при гетмане. Тогда Догель был в полном блеске своего «украинства», а также своих совершенно новеньких костюмчиков, теперь он держал себя скромно до застенчивости и если не успел сносить своего киевского гардероба, то, как было видно, и не обновлял его.

Внешний вид наших чиновников был разношёрстным. Не все были в должной мере элегантны, а иные прямо плохо одеты. Это были только что приехавшие из советской России, как, например, князь Васильчиков, бывший чиновник нашего главного отдела — Канцелярии министра. Были и такие, которым почему-то не везло, как, например, граф С.П. Толстой: начальство ни за что не желало зачислить его в штат, и он явно бедствовал.

Вообще a la guerre comme a la guerre[27], эпоха гражданской войны сильно отразилась на внешнем виде людей, лоск исчезал. Этот далеко не блестящий внешний вид соответствовал и спартанской простоте жизни как в отношении еды, так и в особенности в отношении помещения. Вся дипломатическая канцелярия размещалась в восьми комнатах, в которых, кроме того, жили две семьи — Нератов с женой, а с ними и Догель, и семья Татищева с детьми. Обедали все вместе, за одним столом. Хозяйкой дома была Варвара Владимировна Нератова, ей помогала молодая Людмила Алексеевна Беланович. Каждый чиновник ежемесячно вносил свой пай Нератовой, при этом был такой недостаток посуды, что каждый имел лишь одну чашку или стакан. Но и их было трудно достать, так что использовались не только глиняные сосуды, но и самые фантастические приборы. Мой помощник М.Н. Вейс, например, не мог во всём городе достать чашку, купил плевательницу (!) и, к моему ужасу, из этой плевательницы пил чай. Такова была скромная обстановка дипломатической канцелярии при Деникине.

Вся надежда этих чиновников, получавших жалованье в донских кредитках, все более и более обесценивавшихся, была на заграничную курьерскую командировку — раз в месяц такие курьеры посылались в Париж. На полученные деньги они могли в Париже экипироваться и вернуться назад, освежившись за границей сами и освежив свой гардероб. При этих условиях мне стала ясна и прозаическая причина «некорректности» Нератова в отношении меня, когда он не помог мне уехать в Париж. Как раз тогда туда собирался отправиться Татищев, и если бы поехал я, то не поехал бы он. Не удивительно, что своя рубашка ближе к телу. Нератову было легче отказать мне, чем Татищеву, так много ему помогавшему в это время. Тем не менее Нератов был сильно смущён, что он, такой исправный чиновник, осмелился ослушаться своего министра — Сазонова.

Надо сказать, что скромное помещение дипломатической канцелярии было, конечно, неизмеримо лучше тех, которые занимали чиновники, обитавшие где попало в страшной тесноте. От такого квартирного кризиса страдали и Таганрог — резиденция генерала Деникина, и Ростов-на-Дону. Ввиду этого почётные гости дипломатического ведомства (вроде, например, приезжавшего осенью В.А. Маклакова) останавливались в помещении канцелярии, т.е. в квартире Нератова.

Из церкви мы отправились в здание канцелярии и там пообедали, вспоминая злоключения последнего времени. После обеда Нератов пригласил меня в кабинет, и мы проговорили до 5 часов, когда пошли пить чай. Нератов выглядел несомненно смущённым в начале разговора, по существу ему было трудно объяснить, почему и как вышло, что он телеграфировал, будто ему ничего не известно о приглашении меня в Париж, ведь при его доверительных отношениях с Сазоновым он не мог не знать, что Сазонов настоятельно вызывал меня. Когда разговор дошёл до делегации в САСШ, то Нератов, несмотря на всю свою выдержку, не смог скрыть крайнего изумления, узнав, что не прошло ещё и 24 часов со времени моего приезда в Ростов, а я уже успел не только попасть в самую сердцевину внешней политики Деникина, но и заручиться местом в этой делегации. Его удивление возросло, когда я ему рассказал, что виделся с Энгельгардтом и тот хотел поговорить с Деникиным. Если бы совесть Нератова была чиста в отношении меня, то, не сомневаюсь, он рассердился бы на меня за согласие на участие в столь важном дипломатическом деле без разрешения дипломатического ведомства, но своим поведением в вопросе о моей поездке в Париж он дал мне в руки слишком сильное оружие. Я, таким образом, оказывается, случайно расквитался с ним за этот его поступок со мной.

Так как Нератов не мог рассердиться на меня и прямо призвать к дипломатической дисциплине, то стал высказывать всякого рода сомнения и недоумения. Как он будет без меня теперь? И что будет, если Добровольческая армия возьмёт Москву и придётся формировать министерство? В ответ на первый вопрос я сослался на Догеля, что очень понравилось Нератову, так как после киевской истории Догеля терпели из милости, не давая ему никакой ответственной работы. Здесь, между прочим, я с радостью вспомнил, что решительно отказался в своё время от службы в гетманском дипломатическом ведомстве. В отношении возможного занятия Москвы я сказал Нератову, что, если это случится, он всегда может вызвать меня из Америки и что такое событие, как конец царства большевизма, само собой разумеется, настолько исключительно, что я ни одной лишней недели не задержусь за границей. Вера Нератова в то, что Добровольческая армия действительно достигнет Москвы, и притом в самое ближайшее время, была непоколебима. Он сказал, что не может дать мне разрешение, не подумав предварительно.

Я знал осторожность Нератова, но так как в то же время он мне не запретил категорически участвовать в делегации, то я с радостью почувствовал, что в душе он уже соглашается. Затем, чтобы закрепить свою позицию в делегации, я спросил Нератова, не хочет ли он послать кого-нибудь другого. Нератов, однако, не ответил мне на это прямо, заявив, что против моей кандидатуры ничего не имеет, но хотел бы использовать меня здесь, так как он фактически без юрисконсульта: ни Догель, ни Вейс не были для него достаточно авторитетны, а между тем юридических вопросов бесконечное множество. Тогда я спросил, считает ли он мою юрисконсультскую работу в Таганроге более важной, чем дипломатическую в САСШ в самый разгар борьбы Добровольческой армии с большевиками. Конечно, Нератов не мог не видеть, что для дела той же Добровольческой армии моя роль была важнее в Северной Америке, чем в Таганроге, но неожиданность и быстрота моего появления с готовым решением в кармане его ошеломила, и он никак не мог примириться с тем, что девять месяцев меня ждало место юрисконсульта, а теперь, когда я наконец приехал, оказываюсь без его ведома и согласия ангажированным в делегацию в САСЩ.

Когда мы вышли с Нератовым к чаю, все присутствующие были также крайне удивлены моим намечавшимся отъездом в САСШ. Не знаю, рассчитывал ли кто из них на моё место (это более чем вероятно), но удивление было всеобщим, тем более что начальство никого не желало назначать на мою должность, следовательно, я считался необходимым и вдруг, не успев приехать в Таганрог, уезжаю в Америку. Надо мной подшучивали, что я еду в Америку жениться, так как уже установилась традиция, что все русские холостые секретари в Вашингтоне женились на миллионершах. Была зависть и не карьерного, а чисто материального характера: вот, мол, уедет за границу, будет получать жалованье в иностранной валюте да ещё подъёмные получит.