Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 38)

Сделал я это так. Моя младшая сестра была на агрономическом факультете Таврического (т.е. Симферопольского) университета, я расспросил её о подругах, и, как водится, на курсе оказалось несколько евреек, которые служили в чрезвычайке. Одну из них, с которой я познакомился в студенческой столовой, я и уговорил сделать «доброе дело», т.е. поместить моего родственника в санаторий. Девятнадцатилетняя еврейка, на совести которой было уже немало расстрелянных офицеров и которую именно за это и ценили, дала мне тут же письмо к самому главному еврею в местной чрезвычайке, который при мне весьма любезно написал письмо Ульянову, а я письмо это лично передал и получил его собственноручную надпись о принятии моего родственника в санаторий.

Сам Ульянов, коренастого сложения, с хитрыми, чисто монгольскими глазами и выдающимися скулами, производил впечатление человека завидного здоровья. Был он в военно-медицинской форме без погон, конечно, в высоких сапогах и ничем не выделялся из своих собратьев по профессии — военных врачей, разве только необыкновенным сходством со своим знаменитым братом. Ульянов принял меня в губернаторском дворце и, прочитав бумагу, спросил: «А есть ли в санатории свободные места?» Я ответил: «Если спросить вперёд, то наверное не будет; если вы напишете благоприятную резолюцию, то наверное окажутся». Этот мой ответ его обезоружил, так как из него он увидел, что я успел разузнать местную обстановку. Дело в том, что санаторные власти систематически надували Ульянова насчёт точного числа мест в санаториях.

Окинув меня быстрым взглядом, Ульянов написал: «Принять немедленно вне очереди». С этой бумагой, запомнив навсегда облик брата Ленина, я ушёл, поблагодарив его, и отправился к главному санитарному инспектору Дзевановскому. Тот был в бешенстве от якобы неправильного хода бумаги, но перед резолюцией и большой чёткой подписью «Ульянов» Дзевановскому пришлось смириться и отдать распоряжение в санаторий в Мисхоре о принятии туда вне очереди моего родственника. Когда через две недели появились белые, мой родственник расшил свои офицерские документы и спокойно продолжал пользоваться всеми благами санаторного житья. Если принять во внимание действительное переполнение санаториев, то надо признать чудом мой неожиданный успех, а не ответь я тогда таким смелым образом, наверное, ничего бы не вышло.

Не могу здесь не отметить, что эта девятнадцатилетняя еврейка, которая мне всё устроила, с откровенностью объяснила, почему все чрезвычайки находятся в руках евреев. «Эти русские — мягкотелые славяне и постоянно говорят о прекращении террора и чрезвычаек, — говорила она мне. — Если только их пустить в чрезвычайки на видные посты, то всё рухнет, начнётся мягкотелость, славянское разгильдяйство и от террора ничего не останется. Мы, евреи, не даём пощады и знаем: как только прекратится террор, от коммунизма и коммунистов никакого следа не останется. Вот почему мы пускаем русских на какие угодно места, только не в чрезвычайку». Так с государственностью Дантона рассуждала провинциальная еврейка-чекистка, отдавая себе полный отчёт о том, на чём именно держится успех большевизма.

При всём моральном отвращении, вызываемом этой преждевременной шейлоковской жестокостью, я не мог с ней не согласиться, что не только русские девушки, но и русские мужчины-военные не смогли бы сравниться с нею в её кровавом ремесле. Еврейская, вернее, общесемитская ассировавилонская жестокость была стержнем советского террора, и откровенное признание в том, что «мы, евреи, не пускаем русских в чрезвычайку», — исторический факт, высказанный мне простодушно и самым естественным тоном. Судьбу этой еврейской девушки я не знаю, но знаю, что у неё хватило предусмотрительности скрыться вместе с большевиками при первых слухах о приходе белых, тогда как другие еврейки, не служившие в чрезвычайке (но коммунистки), остались и даже в царстве белых имели «женское еврейское общежитие» в прежнем помещении «еврейского женского коммунистического общежития». Было уничтожено в вывеске одно только слово, всё остальное осталось по-старому.

Надо вообще сказать, что путешествие в то время было вдвойне опасно, во-первых, потому, что никто не был гарантирован от тщательного обыска, при котором всегда могли обнаружиться двойные документы, советско-царские, коими запасались буквально все, но и потому ещё, что путешествовали по железной дороге исключительно самые демократические слои. Так, как раз во время этого путешествия из Екатеринослава в Симферополь в вагоне III класса, набитом донельзя самой чёрной публикой, один рабочий, посмотрев на мою руку, случайно свесившуюся с чемодана, с изумившим меня сочувствием обратился ко мне: «Что, сухая?» Я тут только заметил, что среди всех мозолистых и чёрных от загара или просто грязи рук моя рука человека, не занимающегося физическим трудом, бросалась в глаза своей худобой и бледностью настолько, что производила болезненное впечатление. Чтобы не втягиваться в расспросы, я сказал «да», и рабочий долго перечислял мне случаи, когда «сухорукость» проходила от каких-то «грязей» и «примочек». Неосторожный ответ или неуместная откровенность могли иметь самые гибельные последствия, так как публика любила делиться своими впечатлениями с многочисленной станционной стражей, на каждом шагу проверявшей документы.

Добравшись наконец до Севастополя, я расстался с моим родственником, который поехал в санаторий, и увиделся с матерью. Большевистский Севастополь производил самое дикое впечатление. На улицах было мало народа, Приморский бульвар пустовал совсем, и, наконец, рейд был абсолютно пуст, за исключением непригодного для движения остова броненосца «Георгий Победоносец». Этот пустой рейд был для меня новшеством. Я видел Севастополь и в царское время, и при Временном правительстве, и при кончающейся немецкой оккупации осенью 1918 г., но в мае 1919 г., в отличие от всех предшествующих эпох, севастопольский рейд блистал только гладкой голубой поверхностью моря. Трудно было придумать более наглядное доказательство бесплодности власти большевиков над цветущим военно-морским и торговым портом. Эта картина вызывала представление о затишье перед бурей.

И действительно, от матери я узнал, что пустынность города объясняется отнюдь не катастрофическим уменьшением населения, а вполне обоснованным страхом. Неясные слухи говорили о близком приходе белых. В связи с этим местная ЧК, прежде чем покинуть город, собиралась его основательно почистить. В день моего приезда в Севастополь я видел, как через весь город по Нахимовскому проспекту с Екатерининской улицы проехала в буквальном смысле слова «красная кавалькада» — вся в красном одеянии с головы до ног, с белыми высокими гетрами — не столько красноармейцы, сколько красноиндейцы нового типа. Сумасшедшая кавалькада (особые отряды крымской ЧК) пронеслась по пустому городу весьма живописно, что выглядело как страница из кинематографического романа.

Спустя три недели Крым не без кровавых расправ был очищен от красных. Мой брат, зарегистрированный офицер, был вызван накануне в Симферополь. Из Симферополя он пришёл пешком с окровавленными икрами. Оказывается, под предлогом регистрации целую группу офицеров вызвали в Симферополь на расстрел. Когда их под конвоем вывели в поле, мой брат и два офицера с ним бросились бежать в разные стороны. Им удалось скрыться, хотя вслед и стреляли (отсюда окровавленные икры брата). Остальные были расстреляны. Брат шёл пешком, опасаясь железных дорог, где происходила бойня офицеров уходящими красными частями.

Отчётливо помню, как из Симферополя отправлялась в самом спокойном состоянии одна красноармейская часть для выбивания из Перекопа белых (или «чёрных»), о которых я писал. Во главе были два бравых молодых комиссара, франтовато одетые, с двумя болтавшимися наганами по бокам. Эти комиссары ежеминутно грозили направо и налево своими наганами. Им не удалось ускользнуть из Крыма, и они были расстреляны. С другой стороны, в Севастополе готовилась «красная баня» со стороны большевиков. Приход белых совершился, однако, скорее, чем предполагала севастопольская ЧК, и красные бежали из Севастополя, не успев «почистить» город. В ЧК был найден огромный список подлежавших расстрелу, он впоследствии был опубликован белыми.

Приход белых совершился за два дня до назначенной варфоломеевской ночи в Севастополе. Самое изумительное в этой перемене декораций было то, что действительно уподобляло приход белых театру: захват Крыма был совершён ничтожными силами десантов белых. В Севастополь прибыли два миноносца, лейтенант Спаде, двадцатитрёхлетний молодой человек, был назначен временным градоначальником, и сразу же весь город и всё кругом зажило прежней старорежимной жизнью. Иронические отзывы социал-демократической газеты (коммунистическая пресса, конечно, не могла выходить) закончились сценой избиения морскими офицерами двух евреев — редактора и его помощника. Лейтенант Спаде поехал извиняться, морские офицеры были посажены на гауптвахту на своём судне, а в сообщении градоначальника указывалось на неуместность тона социал-демократической прессы. Таким образом, всё шло гладко, горсточка добровольцев держала в руках власть и даже сдерживала эксцессы буйных элементов. Только недели через три в Севастополь явились большие чины, генералитет, морские суда и войска.