Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 18)

Самым главным противником планомерной ликвидации саботажа было, однако, время. За несколько месяцев советской революции большевики научились неплохо оперировать с государственным аппаратом. Пускай этот аппарат работал прескверно, это было неважно. Важно было другое: постепенно вокруг численно ничтожной партийно-большевистской группы появлялся тоненький вначале, но все утолщавшийся слой «своих людей». Большевики придавали этому гораздо большее значение, чем технически правильному ходу работы государственного аппарата. Нередко они сознательно путали карты, сажая на ответственные места невежественных, но «своих» людей и подчиняя им людей опытных и знающих, которым они не доверяли. При таком порядке вещей начинал вырабатываться новый вид чиновничества, а именно «спецы» — люди технически пригодные, политически малонадёжные, но поставленные в такие условия, при которых они могли быть полезны, но никак не вредны.

Большое значение имела и Февральская революция, успевшая насадить и в чиновничьих кругах своих людей. В огромном числе случаев новые назначения были малоудачны, но теперь, попав в общую саботажную массу, эти люди были каким-то промежуточным элементом в чиновничестве, не имея там корней. Ссылаясь на лояльность в отношении Временного правительства, нигде не проводили различия между кадровым чиновничеством и «мартовскими чиновниками», но фактически разница чувствовалась, и это ещё больше отбрасывало петербургское чиновничество вправо. Но, независимо от тех или иных настроений и запоздалого сожаления о монархии, так некстати безвозвратно исчезнувшей, тяга «на работу» все больше и больше пробивалась наружу, и постепенно правительственные учреждения начали работать.

Ещё одно обстоятельство чрезвычайно упрочило позиции большевиков — перенесение столицы в Москву. Сама мысль об эвакуации правительственных учреждений из Петрограда в Москву была мыслью Временного правительства. Большевики, как и в тысяче других случаев, исполнили лишь то, что Временное правительство по непростительной мягкотелости не успело или не пожелало исполнить. Эвакуация правительственных учреждений в Москву в сочетании с окружением «спецов» своими людьми, а также с душевной капитуляцией тех, кто после саботажа шёл на работу к большевикам, — всё это превращало первоначальный чиновничий хаос в некую новую систему, в которой диктатуру большевиков-партийцев прикрывала видимость государственного аппарата. Подчёркиваю: государственный аппарат большевиков по официальном окончании саботажа нельзя сравнивать с государственным аппаратом прежнего времени или хотя бы Февральской революции. Это был в бюрократическом отношении самый третьесортный Ersatz[10], но большевики предпочитали иметь такой Ersatz, чем сложную машину, которой им было бы невозможно управлять.

Из докладов ЦК Союза союзов в эту эпоху видно, сколь огромную роль в определении поведения большевиков играло опасение, как бы бывшие саботажники, возвратившись на свои места, не стали «надувать» рабоче-крестьянское правительство тысячами им одним известных уловок и увёрток. И в самом деле, государственное невежество большевиков-партийцев было так велико, что в некоторых учреждениях, лучше сохранившихся, были случаи систематического надувательства большевистского начальства. Я говорю здесь только о самых грубых случаях. Позже обе стороны — чиновники-спецы и большевики-партийцы — пригляделись друг к другу, и методы надувательства власти и её контроля стали утонченнее и остроумнее. В начале же совместной работы всё было гораздо проще, патриархальнее, так сказать, и, конечно, неизмеримо анекдотичнее.

Наше дипломатическое ведомство, объявив забастовку 27 октября 1917 г., не могло уже больше «разбастоваться». Мы оказались авангардом саботажного движения, и для нас примирение с большевиками было невозможно. Мы его не желали, находясь в международно-политическом отношении в разных лагерях. Большевики, несмотря на свой задор в брест-литовских переговорах, в конце концов вынуждены были, сказав «а» в германофильской ориентации, проскандировать весь алфавит до конца и капитулировать подписанием Брест-Литовского мира. «Ни мир, ни война», отказ подписать договор и приказ о демобилизации были только прелюдией окончательного большевистско-германского сговора.

После подписания Брест-Литовского мира никаких надежд на германскую оккупацию Петрограда не осталось, и в силу этого планы молниеносного свержения большевиков и образования монархического русского правительства, о котором столько говорилось в январе и феврале 1918 г., теряли всякую почву. Наше дипломатическое ведомство, запретившее своим служащим всякую службу по дипломатической и консульской части, могло только полагаться на ещё далеко не выяснившиеся результаты мировой войны. Брест-Литовский мир означал победу Германии на Восточном фронте, но ведь оставался фронт Западный. Наша международно-политическая ориентация на союзников могла оправдаться победой их на Западном фронте, а тогда и Брест-Литовский мир мог оказаться иллюзорным. Но при такой нашей позиции мы, чиновники прежнего Министерства иностранных дел, которое с 1914 г. связало свою судьбу с судьбой союзников, в тот момент были во всяком случае обречены на бездействие.

Так мы и смотрели на себя, предоставив всё течению событий. Правда, на нас с двух сторон производили нажим, пытаясь вывести нас из состояния намеренного квиетизма. Такой нажим шёл, во-первых, со стороны германофилов во главе с бароном Нольде, во-вторых — со стороны большевиков, которые хотели привлечь нас на советскую дипломатическую службу. Попытка Нольде заслуживает особенного внимания, так как он по своему прежнему положению был, с одной стороны, «свой человек», а с другой — оставался в глазах многих при благоприятной обстановке кандидатом в министры иностранных дел.

Нольде, с которым я находился ввиду наших прежних отношений в самом тесном общении, занимал позицию, враждебную большевикам, открыто издеваясь над ними в петроградской печати. В рецензии на книгу Каменева о брест-литовских переговорах он называл всю их шумную рекламно-агитационную революционную деятельность и широковещательные пацифистские лозунги «дребеденью». «Не дребеденью» Нольде называл только уступки немцам за счёт России и здесь опять-таки издевался над невежеством большевиков, «продешевивших» на переговорах с немцами. Но в то же время Нольде находил правильным, что большевики пошли на переговоры, и считал окончание войны не преждевременным, как мы все, а запоздавшим. Здесь, конечно, Нольде впадал в противоречие с самим собой: какое, в самом деле, имело значение — кончить войну в августе 1917 г. или в конце октября, а между тем только в августе сам Нольде пришёл к мысли о необходимости сепаратного мира с Германией. До этого вся его деятельность, всегда не лишённая германофильского оттенка, всё же была официально лояльной в отношении союзников.

Нольде признавал, таким образом, правильной международно-политическую программу большевиков в самом основном вопросе, его критика была более технического характера: большевики-де невежды в дипломатическом искусстве и потому в подробностях «нагаффировали»[11]. Брест-Литовский мир, по его мнению, был просто «продиктован» немцами, и никакого «сговора» не было, потому что большевики занялись «мировой социальной революцией» и прочей «дребеденью». Таковы были не раз высказывавшиеся мне взгляды Нольде. Но что для меня было совершенной неожиданностью и с чем я никак не мог согласиться, так это признание Нольде, что по объективной обстановке немцы могли нам продиктовать ещё более жестокий мир, чем Брест-Литовский.

Таково было твёрдое убеждение Нольде, и объяснялось оно исключительно переоценкой Германии и её сил, что вообще было всегда для него характерно. Когда я говорил ему, что ведь война ещё далеко не кончена, что ресурсы союзников неистощимы, если принять во внимание Североамериканские Соединённые Штаты, Нольде махал руками и отвечал: «Иллюзии». В лучшем случае он допускал, что на Западе будет признан с обеих сторон status quo ante bellum, разгром же Германии он ни за что не хотел признать возможным. Нольде был не из тех людей, которые, изобретя ту или иную внешнедипломатическую формулу, на этом успокаиваются (в этом отношении он расходился с П.Н. Милюковым и частенько его высмеивал, говоря, что для последнего самое главное «найти формулу», а остальное безразлично).

Вскоре после подписания Брест-Литовского мира Нольде разослал целому ряду общественных деятелей и бюрократов приглашение на заседание комиссии по Брест-Литовскому миру при съезде торгово-промышленников на Литейном проспекте. Председателем комиссии был сам Нольде, членами — крупные чиновники разных ведомств. Среди присутствующих находились и бывший министр иностранных дел Н.Н. Покровский, и С.И. Веселаго, юрисконсульт Министерства юстиции, и ряд видных и знающих бюрократов. Из нашего ведомства Нольде пригласил Г.А. Козакова, кстати сказать, своего большого друга, В.А. Сабанина, своего энергичного помощника по II Департаменту (Консульскому), который потом перешёл к большевикам, и меня.

Заседание началось с подробного анализа Брест-Литовского мира. В самом начале доклада Нольде предупредил, что собранные им чиновники и общественные деятели приглашены «без всякой практической цели» и что само рассмотрение Брест-Литовского мира имеет более характер «упражнения», а не изучения с определёнными заданиями. Эти вводные, как бы оправдательные слова соответствовали действительности, все собравшиеся, несмотря на видные должности и положение в государственном аппарате ещё в самое недавнее время, теперь были лишены возможности оказывать какое было то ни было практическое влияние на события. Интерес собрания заключался больше в уяснении значения большевистского Брест-Литовского акта для России. С этой точки зрения собрание было, несомненно, компетентно и имело определённый политический смысл, принимая во внимание присутствие последнего министра иностранных дел при царском режиме Н.Н. Покровского, известного своими антантофильскими взглядами.