Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 17)

Предлагались на утверждение общего собрания следующие основные положения: 1) в указанный срок саботаж объявлялся оконченным; 2) запрещались возвращение на службу и вообще советская служба в тех отраслях государственного управления, где она принимала политический характер; 3) дипломатическая служба, а также консульская и за границей, и в Центральном ведомстве как имевшая явно политический характер запрещалась на всё время пребывания большевиков у власти. Таким образом, для всех служащих дипломатического ведомства ликвидация саботажа принимала форму перманентного саботажа, т.е. вечного запрещения дипломатической службы у большевиков. Всё, что дозволялось, — это служба в нейтральных учреждениях технического свойства, но при этом на первое время поступать на службу можно было лишь в те учреждения, где саботаж законно прекратился с разрешения ЦК Союза союзов.

Доклад Голицына, произнесённый с обычным для него спокойствием, равнялся, proportions gardees[8], решению, принятому в своё время французским Учредительным собранием о запрещении его членам выставлять свои кандидатуры в Законодательную палату. Это было мужественное решение, соответствовавшее настроению чиновников, но жестокое для отдельных личностей. Закрывалась навсегда дипломатическая карьера при большевиках, и эта резолюция была принята единогласно — так крепки были антибольшевистские настроения в чиновничьих массах. Но что ещё характернее, одним из чиновников было предложено следующее многозначительное дополнение: предлагалось запретить членам ОСМИДа всякую советскую службу. Это вызвало протест со стороны членов комитета, отметивших, что как в императорский период никому, каких бы он ни был убеждений, нельзя было дать себе зарок не служить ни в одном императорском учреждении, точно так и в советский период России, если он продолжится, нельзя будет избежать службы в советских учреждениях. Дополнительная резолюция как слишком радикальная была отвергнута, но всё же характерно, что она ставилась на баллотировку и за неё голосовала группа «непримиримых» саботажников.

После доклада Голицына по уполномочию комитета ОСМИДа я выступил с разъяснением вопроса касательно предстоящей германской оккупации Петрограда, о которой тогда так много говорилось. Начав с предупреждения, что мы имеем дело пока что лишь со слухами, вероятность коих весьма сомнительна, я в кратких словах определил наше положение в оккупированном германскими войсками городе, указав на наш вынужденный нейтралитет в борьбе немцев с большевиками и на принципиальную необходимость окончания в этом случае саботажа против большевиков, которые должны будут тогда исчезнуть. Вместе с тем я указал на опасность положения, если германские власти вздумают образовать нечто вроде русского правительства. В моей речи я прямо сказал, что мы не можем относиться равнодушно к тому, в чьи руки попадёт власть, а власть в этот переходный момент может попасть и в руки «авантюристов, проходимцев и политических шарлатанов». Поэтому нам надо строго следить за этой стороной дела и, соблюдая «товарищескую дисциплину», идти на службу лишь с одобрения комитета ОСМИДа. При этом я настаивал на том, что поскольку по обстоятельствам времени, скорее всего, невозможно будет созвать общее собрание служащих министерства, собрание, состоявшееся сегодня, должно дать carte blanche в этом деле нашему комитету ОСМИДа.

Из моей постановки вопроса, заранее одобренной комитетом ОСМИДа, вытекала по существу диктатура нашего комитета, и никогда ещё ему не давалось таких широких полномочий со стороны общего собрания. Мы подошли к пределу синдикалистско-политических аспираций бастующего петербургского чиновничества. Моя речь, выслушанная с не меньшим вниманием, чем доклад князя Голицына, закончилась проектом резолюции комитета ОСМИДа, который предусматривал ту самую carte blanche, о какой я говорил. Резолюция также была принята единогласно.

По окончании общего собрания, на котором Урусова не было, но где, несомненно, над нами витал его дух, Юдин обратился к комитету: «Составляйте нам правительство!» Через несколько дней после этого, последнего, кстати сказать, общего собрания служащих министерства в Петрограде Н.П. Юдин, один из самых ценных людей нашего министерства, внезапно скончался от заражения крови. У него появилось какое-то гнойное воспаление на ноге, и так как он последнее время недоедал, содержа большую семью, то на ослабленный организм это пустячное поначалу заболевание оказало роковое воздействие. Его смерть по условиям того времени прошла незамеченной, а между тем он вместе с Козаковым вёл всю русскую политику на Дальнем Востоке.

Как ни фантастичны были те полномочия, которые были нам даны, мы, т.е. члены комитета ОСМИДа, отнеслись к ним с серьёзностью, вызываемой если не объективным положением вещей, то взбудораженным состоянием петербургского обывателя. Не было сомнения, что некоторые политические группировки только и ждали германской оккупации Петрограда, чтобы проявить себя. Я говорю здесь о правых, в частности о крайне правых.

Вообще говоря, после Учредительного собрания, когда в широких кругах петроградского чиновничества и русской интеллигенции исчезла вера в чудодейственную силу лозунгов демократического характера, психологически почва была расчищена для правых партий, о которых было так мало слышно не только при Временном правительстве, но и в первые дни и недели Октябрьской революции. Монархический призрак, который, казалось бы, исчез под февральскими лучами, снова ожил после злоключений, вызванных демократическими и социалистическими экспериментами как при Временном, так и при большевистском правительстве. Надвигающаяся германская оккупация придавала этому монархическому призраку традиционно уютный германофильский оттенок, не говорилось о монархии вообще, а говорилось о Романовых, которые одни только и могут заключить «настоящий» мир с Германией. Опустошённая и усталая душа петербургского чиновника, терявшегося в серой дезертирской толпе солдат и матросов, днём шатавшихся по улицам, а вечера проводивших на танцульках или постреливавших (я помню, что ни в один вечер зимой и весной 1918 г. я не возвращался домой, не слыша отдалённых звуков ружейных выстрелов), жаждала возвращения к старому.

Очень осторожно мы пробовали узнавать об обстановке через немцев, вернее, тех, кто находился с ними в сношениях. Там намекали на возможность оккупации, но молчали относительно германских планов касательно образования русского правительства. Зато вовсю работали монархисты, которые, не называя имени своего кандидата, усиленно пропагандировали как монархическую идею, так и германофильскую ориентацию. Мы, члены ЦК Союза союзов, были прямо засыпаны всякого рода монархическими инсинуациями и заманчивыми картинами восстановления чинов, орденов и прочих атрибутов русской монархии. Было много людей, раньше скептически относившихся к царскому режиму, но в это время ожидания окончательного исхода брест-литовских переговоров искренне жаждавших и германской оккупации Петрограда, и возвращения монархии.

Несмотря на эти надежды, ликвидация саботажа шла полным ходом. В конце II части моих записок я писал, что, объявляя забастовку 27 октября 1917 г., мы не думали, что забастовочное движение затянется более чем на три недели. Между тем ещё в феврале 1918 г. забастовка далеко не кончилась, а для нашего ведомства, благодаря оговорке о занятии «политических» должностей, она привела к полному прекращению службы. Комитет ОСМИДа, выдавая последний раз жалованье в половинном размере 20 февраля 1918 г., объявил об окончании забастовки в том смысле, что наши чиновники могли с этого времени поступать на советскую службу на нейтральные должности. Здесь я должен упомянуть о том, что, приступая к ликвидации забастовки, ЦК Союза союзов помимо запрещения служить в учреждениях, имеющих политический характер, декретировал и запрещение занимать «комиссарские» должности, хотя бы в нейтральных учреждениях, совершенно справедливо считая, что на высших ступенях советской службы политика неустранима, а мы, ликвидируя саботаж, не намеревались увеличивать кадры активных деятелей большевизма.

Между тем «разбастоваться» было не так легко: во-первых, за время саботажа во многих учреждениях появились новые люди, ничтожное количество большевиков, т.е. партийных людей, а с ними просто всякого рода неудачники, которые были обязаны большевикам своим устройством и фактически солидаризировались с ними; во-вторых, были штрейкбрехеры. Принимая во внимание разнородный социальный состав чиновничества, начиная от сановной бюрократии и кончая мелкими канцелярскими служащими, с одной стороны, и неминуемый отбор удачников и неудачников по службе — с другой, легко понять, что струйка штрейкбрехеров была в каждом Учреждении. После разгона Учредительного собрания некоторые учреждения самовольно вышли из ЦК Союза союзов и, не дожидаясь объявления ликвидации саботажа, в полном составе пошли на работу, чем сохранили почти целиком свои кадры. Чтобы не подрывать своего престижа в чиновничьих кругах, мы вынуждены были сделать bonne mine a mauvais jeu[9] и оправдать их, задним числом разрешив им выйти на работу.