Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 15)

Не отговаривая Урусова, потому что вести такое дело, как борьба с большевизмом, a contre-coeur было невозможно, я ему всё же сказал, что его отъезд нанесёт нашему делу серьёзный ущерб, в частности, комитет ОСМИДа остаётся без председателя. Урусов предложил князя Н.В. Голицына, начальника Архива министерства, человека спокойного, даже флегматичного, в высшей степени порядочного, но совсем не боевого и на замену Урусова не годившегося. За это время у нас было только одно общее собрание всех служащих министерства на Бассейной, где председательствовал Н.П. Юдин, а Урусов в обстоятельной и прекрасно произнесённой речи изложил ход саботажного движения и нашу позицию неприятия большевизма в связи с брест-литовскими переговорами и преждевременным окончанием войны. Если принять во внимание серьёзность момента, то надо сказать, что Урусов умел воодушевлять и вести за собой массы, но, подобно многим талантливым ораторам Февральской революции, он сам не знал, куда надо идти. Для того чтобы играть большую политическую роль, Урусову не хватало ряда качеств, а хороших и зажигательных ораторов было в это время много и значительно крупнее Урусова.

Но если он не годился для настоящей большой политики, что подтвердилось и позже, во время белого движения, то многие дипломатические чиновники уж вообще ничего из себя не представляли и подходили лишь для канцелярской работы, но не для борьбы с большевиками. Ни Голицын, ни Татищев, ни другие, даже умнейший Григорий Александрович Козаков не были способны заменить Урусова. И вот теперь Урусов решил уехать. В разговоре со мной он просил меня принять его функции в ЦК Союза союзов и вообще руководить комитетом ОСМИДа.

Я тоже предполагал уехать в Нижегородскую губернию, чтобы отвезти туда к старшей сестре моих младших сестёр и пробыть там две-три недели. Взять на себя роль Урусова в нашем комитете, где после отъезда В.К. Коростовца в Черниговскую губернию номинальным руководителем был князь Н.В. Голицын, значило, во всяком случае, быть в полном курсе того, что совершается. Несмотря на мой полный пессимизм в отношении перспектив нашего саботажного движения, я не считал для себя возможным уклониться от выпавшей мне роли и сказал князю Голицыну, что уезжаю в Нижегородскую губернию ненадолго, только для устройства моих сестёр.

24 декабря по ст. ст. был назначен наш отъезд, и я с сёстрами собирался уже ехать на Николаевский вокзал из квартиры моей тётушки В.Г. Хилковой, как вдруг меня немедленно потребовали в комитет ОСМИДа, заседавший в это время (8 часов вечера) на квартире Холодковского на Сергиевской улице. Я, конечно, отменил наш отъезд и отправился в комитет, где мне сообщили об аресте Урусова вместе с несколькими другими членами ЦК Союза союзов. Это был третий крупный арест в нашей организации. Комитет ОСМИДа поручил мне и Новомейскому освободить Урусова, и, конечно, до его освобождения я не мог и думать об отъезде из Петрограда.

Новомейский сразу же после заседания пригласил меня к себе, сказав, что его жена вместе с Маковской, о которой я упоминал выше, отправилась за магическим матросом. В самом деле, когда мы приехали на квартиру Новомейского, то застали уже всех в сборе. Помимо жены Новомейского, Маковской и матроса было ещё две подруги Новомейской, бывшие на войне, как и многие барышни из общества, сёстрами милосердия и потому привыкшие к таким людям, как наш спаситель-матрос. Надо сказать, что этот матрос из недоучившихся гимназистов, как он нам говорил, а скорее всего, просто из городского четырёхклассного училища старался нас всячески утешить и уверял, что «урусовское дело» можно устроить, но по высшей таксе, а именно 10 тыс. руб. Эту сумму мы ему обещали доставить на другой день в 10 часов утра.

После изысканного ужина и не лишённых интереса разговоров на политические темы, где левый эсер ругал большевиков, уверяя, что левые эсеры против террора, тогда как большевики не прочь пойти на террор против саботажников, началось неизбежное чтение стишков. Комический элемент переплетался с трагическим, роль Урусова в саботажном движении была настолько велика, что наказание могло оказаться самым серьёзным. Любопытно, что вопрос о таксе ставился прямо в присутствии дам и матрос говорил: «Вот с какими людьми нам приходится работать, с людьми, которые берут взятки, как околоточные при царе». При этом он жаловался на «безлюдье» у большевиков и говорил, что нельзя себе представить, с какими «некультурными элементами» приходится иметь дело, в особенности по тюремной части.

Меня брало сомнение, чтобы этот рифмоплёт, двадцатидвухлетний юнец мог действительно устроить освобождение Урусова, так как отчёт о дне 27 октября 1917 г., когда Троцкий пришёл к нам в министерство, попал в газеты и фамилия Урусова, который сказал Троцкому столыпинское «не запугаете», звучавшее тогда не менее исторически, чем в Государственной думе у Столыпина, была прямо названа как фамилия председателя стачечного комитета ОСМИДа. После ухода матроса в 12-м часу ночи Новомейский удержал меня, и мы распределили роли на другой день. Новомейский взялся передать 10 тыс. руб., их должен был ему выдать из казённых сумм министерства В.Б. Лопухин, у которого эти деньги хранились, а мне предстояло встретиться с Новомейским у него на квартире в 4 часа, чтобы узнать, в каком положении дело, и предупредить ЦК Союза союзов. Я высказал Новомейскому свои сомнения касательно возможности освобождения Урусова столь простыми средствами, как подкуп, принимая во внимание, что Урусов был председателем комитета ОСМИДа и вице-председателем ЦК Союза союзов, кое-кто из членов которого в тот момент находился ещё под арестом. Новомейский, уже посидевший в тюрьме и на практике знакомый с состоянием тюремного дела при большевиках, сказал мне: «Вы не знаете, что за хаос творится у большевиков, там могут расстрелять совершенно невинного человека и выпустить крупного преступника». «Но что же, — возразил я, — разве они не читают газет? Ведь о роли Урусова в саботажном движении знает весь город». Новомейский рассмеялся иронически. «Это не охранка», — ответил он мне.

И в самом деле, когда на другой день, который прошёл у Новомейского и у меня в лихорадочных хлопотах, я в 4 часа пришёл к Новомейскому на его квартиру на Троицкой улице, он встретил меня с сияющим лицом: Урусов с минуты на минуту должен был быть выпущен на свободу. Новомейский подробно рассказал, как получил от Лопухина 10 тыс. руб., как передал их матросу, как тот сказал, чтобы он привёл депутацию наших министерских курьеров, как наши курьеры по заученному трафарету дали Урусову самую лестную аттестацию, заверив их в его «демократичности», как им был задан вопрос, ручаются ли они, что политически Урусов «безвреден для рабоче-крестьянского правительства», и каковы были их ответы.

В 2 часа дня матрос сообщил Новомейскому, что «дело сделано» и Урусов будет освобождён к вечеру. Моему изумлению не было конца, когда Новомейский сказал, что я могу вечером ехать в Нижегородскую губернию, поскольку он уверен, что всё действительно произойдёт так, как обещал матрос.

Тем не менее я не мог ехать без разрешения комитета ОСМИДа, который нам обоим — Новомейскому и мне — поручил столь сложное дело, как освобождение из-под ареста нашего «вождя» Урусова. В 6 часов вечера на заседании комитета ОСМИДа на квартире у Голицына мы доложили о состоянии урусовского дела, и Новомейский сказал, что у него нет ни малейшего сомнения, что к вечеру Урусов будет освобождён или уже свободен. Звонить на квартиру Урусова мы, конечно, не могли, так как там мог быть оставлен кто-либо большевиками, чтобы следить за квартирой. Комитет ОСМИДа ввиду заявления Новомейского, что в случае недоразумения он берёт всё на себя, разрешил мой отъезд.

В тот же вечер я с моими сёстрами уехал в Москву, покидая Петроград с тяжёлым чувством, так как в душе мне как-то не верилось, что Урусова могут освободить так быстро по слову какого-то «левого эсера» из матросов. Но я окончательно успокоился, когда в Твери в буфете увидел остроконечную барашковую шапку Урусова, теснившегося у столика и пившего кофе быстрыми глотками рядом со знаменитым матросом Дыбенко, возлюбленным Коллонтай и «личным врагом Керенского», как тот его именовал. Мы только успели переглянуться с Урусовым, с радостью узнав друг друга, как раздался третий звонок, и мы расстались.

Итак, наш «вождь» Урусов был действительно освобождён по слову матроса за взятку в 10 тыс. руб., и услуги падкого на комплименты и дамскую похвалу рифмача приобрели в этот момент совершенно особенную цену. Урусов не только оказался на свободе, но и сразу же осуществил свою мечту — поехать к матери на Кавказ и уйти в «частную жизнь». Конечно, после этого ареста со стороны Урусова было бы неблагоразумно оставаться в Петрограде, но его фигура рядом с матросом Дыбенко в Твери за буфетным столиком была символичной. Два злейших политических врага мирно трапезничали рядом.

Эпопея с урусовским освобождением, последовавшим через 24 часа после его ареста, только показывает всю неосведомлённость новой власти и хаос, царивший тогда, в эти патриархальные первые месяцы Октябрьской революции. На вокзале в Москве мы с Урусовым не виделись, и наша встреча произошла только в Константинополе в 1920 г., в эпоху белого движения. Никогда уже этот человек, занимавший впоследствии важное место в белом движении, не играл такой большой политической роли, как в первые месяцы октябрьского режима, и, несомненно, он очутился бы у власти, если бы большевики пали в тот момент. Ликвидация саботажного движения прошла уже без Урусова, хотя мы часто вспоминали его энергичное и горячее участие в начальном этапе этого движения.