Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 144)

Всё это было в высшей степени загадочно. Лишь значительно позже мы узнали, что все суда были вызваны Врангелем для перевозки эвакуирующейся армии. О решении эвакуироваться знали следующие лица: сам Врангель, генералы Шатилов, Кутепов, Абрамов и адмирал Кедров. Ни Кривошеин, ни Бернацкий, которого Врангель видел на станции Джанкой (Бернацкий ездил в эти дни в Феодосию, где у него была экспедиция заготовления государственных бумаг) за 12 часов до приказа об эвакуации и ничего ему об этом не сказал, ни Татищев, ни другие штатские министры — никто не был посвящён в планы Врангеля. Точно так же были обмануты и все иностранные дипломатические представители, начиная от графа де Мартеля, который снова подтвердил свою репутацию «белой дамы» при антибольшевистских армиях. Как я отмечал, намеренно был пущен слух о десанте в Одессу. Такова была военная диктатура Врангеля.

Нератов спросил меня, что я думаю о международно-правовом положении южнорусского правительства Врангеля. Я ответил, что одно представляется мне несомненным: полная ликвидация этого правительства — единственно возможное решение. Нератов был поражён моим ответом и пробовал говорить о возможности существования правительства без территории, ссылаясь на пример Бельгии и Сербии, которые были в таком положении во время мировой войны. Я указал на существенную разницу: Бельгия и Сербия были союзницами Англии, Франции, России и иных великих держав, и бестерриториальное положение бельгийского и сербского правительств объяснялось незаконченностью войны и неясностью её результатов.

Так, во время Ста дней, когда Людовик XVIII был в изгнании («король Гентский», как его все тогда называли), Талейран подписал Венский трактат 1815 г., и никто никогда не думал оспаривать законность его подписи, потому что война закончилась неблагоприятно для Наполеона и благоприятно для Людовика XVIII. Врангель же не имеет никаких союзников, с единственным фактическим союзником — Польшей — не было заключено никакого соглашения, безумие международной политики Врангеля в этом вопросе погубило его самого. Поляки в Рижском трактате не упоминают о Врангеле и имеют на то полное основание. Идеологическая постановка польского вопроса при Струве имела своим практическим следствием полную изоляцию Врангеля в нынешний момент, когда началась эвакуация.

Вместе с тем, признание Врангеля французами не налагает на Францию никаких обязательств по отношению к нашей антибольшевистской армии. Франция ни в каком военном соглашении с Врангелем не состояла. Врангель, напротив, дал целый ряд авансов союзникам, и в частности Франции, касательно признания обязательности выплаты наших международных долгов и т.д. В тот момент я не мог, конечно, предвидеть, что французы после появления нашего Черноморского флота поднимут на нём французский флаг и вообще приступят к секвестру русского казённого имущества в Константинополе. Французское признание, которому так радовались и Струве, и Врангель, и все находившиеся при нём русские политические деятели, имело значение лишь с точки зрения вполне обоснованного юридически захвата нашего флота Францией не в качестве союзника, а в качестве кредитора.

Так наивная дипломатия Струве, не использовавшего несомненного благоволения к Врангелю французского правительства для заключения формального союза с поляками, теперь давала свои горькие плоды. Если бы южнорусское правительство было в международном союзе с Польшей, тогда можно было бы не допустить эвакуации, начав переговоры в Риге совместно с поляками. Крым стал бы антибольшевистским русским лимитрофом наподобие Латвии, Эстонии, Литвы, Финляндии. Французы могли бы в этом случае нажать на побеждённые в русско-польской войне Советы, и им понадобилась бы новая крымская кампания (что было маловероятно при тогдашней обстановке) для покорения Крыма…

Струве, захотевший после Сазонова влить новую струю в нашу международную политику, запутался в идеологических сетях и не сделал того, что диктовалось тогда здравым смыслом. Теперь же у Врангеля оставался только один выход — немедленная ликвидация всего южнорусского правительства.

Нератов, который никак не мог примириться с моей решительной постановкой вопроса, попросил меня составить телеграмму в Париж с предложением о ликвидации южнорусского правительства Врангеля, но с обязательным запросом к французскому правительству, не согласится ли оно признать за врангелевским правительством тот же статус, каким пользовались правительства Сербии и Бельгии во время оккупации этих стран. Я подготовил такую телеграмму, и она была послана Маклакову и Струве в Париж, хотя ответ французов заранее был мне ясен.

Нератову я привёл ещё один аргумент, тоже юридического характера, но уже чисто практический: фиктивное существование южнорусского правительства без русской территории вызовет всякого рода претензии к нему со стороны армии, чиновничества и, наконец, частных кредиторов врангелевской казны (а таких было немало) и потребует бесконечного рассмотрения таких ходатайств, тогда как при ликвидации правительства всё это можно будет взвалить на ликвидационную комиссию по делам южнорусского правительства. Нератов к этой практической стороне вопроса отнёсся с большим вниманием, чем к моим международно-правовым соображениям о невозможности рассчитывать на то, что союзники пожелают отнестись к Врангелю так же, как они в своё время отнеслись к Бельгии и Сербии.

Приведённый мною практический аргумент в сочетании с полученным категорическим отказом французов приравнять врангелевское правительство к сербскому и бельгийскому решили вопрос о его ликвидации в той форме, какую я сразу же подсказывал Нератову. Последнему показалось сначала невероятным, чтобы антибольшевистское движение могло существовать без правительства, хотя бы фиктивного. С другой стороны, он не без основания опасался нажима в этом направлении со стороны самого Врангеля.

Между тем в посольстве закипела работа по приёму нежданных гостей из Крыма. Были мобилизованы все чины посольства. Н.П. Якимов был приглашён на совещание к Нератову касательно размещения в Константинополе возможно большего числа людей. В то же время по всему городу, как пишут корреспонденты, «с быстротой молнии» разнеслась весть об эвакуации, и все те (а таких было бесконечно много), у кого были родные в Крыму, бросились в посольство, хотя мы тоже ничего ещё не знали, кроме самого факта.

Вечером пришла первая телеграмма от Струве. Она была адресована на имя Нератова и имела помету «Срочно, секретно, в собственные руки». Содержание её было таково: Струве, узнав о начавшейся эвакуации, сообщал Нератову, что абсолютная неподготовленность как русского посольства, так и французского правительства к этой катастрофической новости заставила последнее высказать предположение об измене. Так телеграфировал министр иностранных дел врангелевского правительства, находившийся, как этого и надо было ожидать от дипломата-дилетанта в момент краха в Париже. Так думало французское правительство о Врангеле, которого оно совсем недавно признало в торжественной и официальной форме как преемника России — царской и Временного правительства…

Надо пояснить, что основанием для этого совершенно чудовищного предположения об измене со стороны Врангеля и эвакуации по тайному соглашению с Советами послужила радиограмма злосчастного графа де Мартеля, который, как я отметил выше, за несколько часов до решения об эвакуации дал самую оптимистическую характеристику военного положения Врангеля. Французы были сбиты с толку этой радиограммой и последующим внезапным известием об эвакуации. Не сомневаюсь, что и наши парижские дипломаты — Гирс, Маклаков и сам Струве — говорили французам заведомые небылицы о врангелевской армии, её ожидаемых успехах и близком падении большевиков в России.

Эти панегирики были созвучны оптимизму Мартеля. Отсюда вывод: эвакуация — значит, измена! Можно себе представить, с каким трепетом Нератов сообщил об этой телеграмме Врангелю после его приезда! Струве требовал немедленного и пространного объяснения решения об эвакуации, а что мог сказать Нератов, которого Врангель обманул так же, как и всё гражданское правительство? Всё, что ему оставалось делать, — это ждать приезда Врангеля.

Первым прибыл из Севастополя на миноносце Кривошеин с семьёй и несколькими чиновниками, среди которых был и И.И. Тхоржевский, ещё так недавно торжественно управлявший врангелевским Советом министров. Мне довелось увидеть Кривошеина, когда он сразу же по приезде отправился в посольство. На него было страшно смотреть, его обычный нервный тик на лице со шрамом от дуэли в студенческие времена, когда он ещё учился в Юрьевском университете, превратился в ежесекундное передёргивание всего лица. Он не мог спокойно произнести ни слова — как только он начинал говорить, на лице появлялись красные пятна, и только привычка к сдержанности и самообладанию не позволяла ему впасть в истерику.

Нератов взял его под руку, и они долго ходили, не говоря ни слова, по обширной передней посольства, на виду у персонала. Передо мной ещё стоял образ Кривошеина четыре дня тому назад, когда он приходил прощаться с Ивановым на пароход «Великий князь Константин». Тогда он был спокоен, без малейших признаков тревоги. Теперь это был человек, сражённый ударом судьбы. Только теперь стало видно, как Кривошеин верил во Врангеля и как безжалостно тот его обманул, не посвятив в свои планы эвакуации. Оба — и Нератов, и Кривошеин — были до такой степени взволнованны, что нескоро догадались уйти из вестибюля в кабинет Нератова, где Кривошеин провёл несколько часов, передавая свои впечатления и делясь своими мыслями с Нератовым.