Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 132)
Его пророчество сбылось в точности, но удивительно, что именно Елпатьевский, который уже в июле предвидел крушение врангелевской армии и думал о бегстве за границу тогда, когда все остальные ещё жили спокойно, ни о чём не заботясь, именно он остался в Крыму и перенёс при советской власти весьма тяжёлые бедствия. Будучи по профессии присяжным поверенным и очутившись в нашем дипломатическом ведомстве случайно, Елпатьевский хотел сейчас пристроиться в качестве консула куда угодно за границу, чтобы там, так он говорил мне с мрачным видом, пережить, долгий период владычества большевиков. Он просил моего заступничества перед А.А. Нератовым, которому в 1917 г. был подчинён как наш агент в Бухаре.
Между прочим, в связи со своей дипломатической службой в Бухаре Елпатьевский рассказал мне о некоторых обстоятельствах, впервые бросивших тень на самого Нератова. По его словам, как только он, Елпатьевский, приехал в Бухару, туда явился брат Нератова, потребовавший весьма обширных горных концессий. Ввиду вполне определённых инструкций нашего ведомства о невыдаче никаких новых концессий русским подданным в Бухаре Елпатьевский категорически отказался поддержать ходатайство брата Нератова; тогда тот заявил, что его брат, товарищ министра иностранных дел, сам лично заинтересован в этих концессиях и требует от него «товарищеской услуги». Положение Елпатьевского стало весьма щекотливым, так как ему приходилось действовать против личных интересов своего начальства. В конце концов Елпатьевский поступил так: он сказал брату Нератова, что если получит из Петрограда отмену инструкций, то готов хлопотать насчёт концессий, но до их отмены вынужден придерживаться буквы закона и отказывается возбуждать дело перед эмирскими властями.
Брат Нератова так и уехал ни с чем. Ввиду происшедшей затем Октябрьской революции вся эта история с концессиями никаких последствий не имела, да и сам Елпатьевский тоже должен был покинуть Бухару. Однако этот эпизод произвёл на него удручающее впечатление, и он расспрашивал меня как близко знакомого и с Нератовым, и с нашими дипломатическими нравами об этом происшествии, ища его объяснения. Я ответил ему, что, по моему мнению, здесь речь идёт о шантаже брата Нератова, который вместе с другими братьями нашего товарища министра был замешан в коммерческих и банковских аферах уголовного характера, судился и был осуждён, но помилован государем исключительно из уважения к государственным заслугам А.А. Нератова.
По отзывам наших чиновников, знавших Нератова с лицейской скамьи, он был совершенно безупречен в денежных делах и никаких финансовых ресурсов в своей жизни не имел, кроме жалованья на государственной службе. Трудно себе представить, чтобы он вдруг при Временном правительстве, где у него в общественных кругах не было никаких личных друзей, мог рискнуть на такую прозрачную спекуляцию своим высоким положением, как концессии на Востоке на имя своего, к тому же известного своей нечестностью брата-афериста. Ведь Елпатьевский в силу своих дружеских отношений с Керенским мог непосредственно обратиться к последнему и донести на Нератова за его концессионные затеи в Бухаре. Елпатьевский просил меня проверить эту историю с концессиями. Я отказался, заявив, что не имею для этого никаких возможностей, но что если Елпатьевский хочет, то может сам написать об этом Нератову. Тогда Елпатьевский испугался и, наоборот, просил меня хлопотать перед Нератовым о назначении его консулом за границей, не упоминая о концессионной истории, о которой, по словам Елпатьевского, он никому не говорил, кроме меня.
Эту историю я вспомнил тотчас по приезде в Константинополь, ибо встретил там Владимира Анатольевича Нератова, о котором Елпатьевский мне говорил. Он погостил несколько дней у своего брата, и я встречался с ним за завтраком у Анатолия Анатольевича. Судя по тому, что Владимир Анатольевич жаловался на брата, который не хочет даже теперь, когда от прежней России остался один Крым, помогать ему своим участием в коммерческих делах, дабы «не замарать своего имени», история в Бухаре была его наветом на брата. В.А. Нератов весьма ядовито отзывался о наших дипломатах, которые, помогая Врангелю и забывая про свои личные дела, в конце концов очутятся «на улице». Из этого видно, что осторожный А.А. Нератов даже при Врангеле не желал заниматься коммерцией, тем более это было невероятно при Временном правительстве, когда не только Нератов, но и все остальные дипломатические чиновники были весьма щепетильны в отношении всех денежных дел, опасаясь себя скомпрометировать.
После эвакуации Врангеля, когда я в середине декабря отправился из Константинополя в Париж, тот же В.А. Нератов, снова оказавшийся в гостях у брата, просил меня отвезти письма в Париж, говоря, что, если я хочу, он может дать мне ряд рекомендаций во французские деловые круги от своего имени, и заявляя, что брат его будет долго ещё «расхлёбывать врангелевскую кашу». Хотя рекомендации В.А. Нератова имели, по-видимому, солидный характер (достаточно назвать имена Крезо и Шнейдера), я нашёл вежливый предлог отказаться от них, боясь связать себя с лицом, от которого родной брат старается быть вдали. По всей вероятности, Нератов обратился в Бухаре к Елпатьевскому, рассчитывая на неопытность последнего в дипломатических делах, и ошибся, а брата своего приплёл без ведома последнего — ведь, по словам Елпатьевского, В.А. Нератов не мог привести никаких документов, свидетельствующих о заинтересованности своего брата, это было голословное устное заявление — хочешь верь, хочешь не верь.
Зная обстановку в дипломатическом ведомстве, я не мог обнадёжить Елпатьевского насчёт консульского места за границей, указав на повсеместное сокращение всего личного состава дипломатического корпуса. Я посоветовал ему, если он хочет в самом деле загодя эмигрировать, не дожидаясь неминуемого, по его мнению, краха Врангеля, ехать прямо в Париж и там через Маклакова и прочих своих парижских друзей постараться получить какое-нибудь консульское местечко. Как я отметил выше, Елпатьевский «прособирался» за границу до самой эвакуации Врангеля и так никуда и не попал.
Поскольку все мои служебные и личные дела в Севастополе были завершены, я, распрощавшись с Трубецким, Татищевым и всем нашим центральным управлением иностранных дел, отбыл с дипломатической вализой в Константинополь. Я прибыл туда 24 июля н. ст. и не успел ещё подробно рассказать обо всём виденном в Севастополе Нератову, как приехал из Парижа Струве со своим неизменным адъютантом Савицким. Оба сияли, и сразу было видно, что они привезли какую-то важную и благую весть. Это была весть о принятом французским правительством решении признать правительство Врангеля. Это известие Струве должен был в полной тайне привезти главнокомандующему, но скрыть его от нашего посольства он не мог. Под страшным секретом Струве рассказал об этой знаменательной новости Нератову, а Савицкий — мне. Весь состав посольства, в свою очередь, тоже узнал об этом, опять-таки самым конфиденциальным образом.
Струве был на вершине блаженства, хотя, и это делает честь его скромности, он заявил, что заслуга в принятии решения французским правительством принадлежит не столько ему, Струве, сколько Маклакову. Это была выдающаяся дипломатическая победа, принимая во внимание влиятельное положение Франции в Европе в то время. Само собой разумеется, Струве не мог предвидеть, что это признание не только не принесёт сколько-нибудь существенной помощи Врангелю, но и будет предлогом для присвоения Францией после эвакуации армии Врангеля остатков нашего Черноморского флота и некоторого другого казённого ценного имущества. В тот момент, о котором я пишу, в конце июля н. ст., Струве праздновал признание французами Врангеля как эвентуального наследника большевиков и с уверенностью говорил о дальнейших планах, уже всероссийского характера. Как бывает в случае неожиданного успеха, Струве попал под влияние своей собственной настойчивой пропаганды Врангеля и уверовал в него. Можно вспомнить здесь характеристику Наполеона, данную Пушкиным: «Мятежной вольницы наследник и убийца». Струве уже готов был рассматривать под этим углом зрения и крымскую эпопею.
Узнав, что я являюсь последним курьером из Севастополя, Струве стал с жадностью расспрашивать меня о том, что там делается. Я ему ответил, что в данный момент положение армии не внушает никаких непосредственных опасений, ибо войска идут вперёд, а не назад. Вместе с тем я не скрыл от него довольно печальное финансовое положение и бедствия крымского населения вследствие бешеного роста цен на продукты и товары в результате непрекращающейся инфляции. Но Струве был настолько оптимистически настроен, что и здесь нашёл утешение. По его словам, Мелитопольский уезд один в случае хорошего урожая сможет прокормить весь Крым, не говоря уж о том, что Врангель, наверное, к осени продвинется на Украину и тогда продовольствие населению будет обеспечено. Таковы были радужные надежды Струве. За дипломатической победой должны были последовать военные — в этом не могло быть сомнения.
Настроение Струве было нам всем более чем понятно, так как действительно ему (вместе с Маклаковым) удалось то, что не удалось такому профессиональному дипломату, как С.Д. Сазонов, во времена Колчака и Деникина, неизмеримо более блестящие. Правда, признание тогда и теперь имело совсем разное значение. Тогда оно вынудило бы союзников в конце концов к непосредственным военным действиям, теперь же Франция признанием Врангеля оказывала ему лишь моральную поддержку. Само собой разумеется, признание поднимало его престиж в глазах всего мира, но только для того, чтобы сделать затем его падение ещё более эффектным.