Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 113)

Первое время в русское посольство часто обращались с вопросами корреспонденты иностранных газет и итальянские журналисты, но потом, столкнувшись с неосведомлённостью чинов посольства, перестали их спрашивать. Во время войны дипломатические сношения с Петроградом даже при Временном правительстве были налажены превосходно, но эпоха гражданской войны совершенно отрезала римское посольство от южнорусского и сибирского правительств. Париж также ни о чём не осведомлял посольство, оставляя информацию из России исключительно для себя. Из слов Персиани я заключил, что в таких условиях настоящая дипломатическая работа стала просто невозможной.

Я оставляю на совести М.Н. Гирса и его ближайшего помощника Персиани вопрос о том, что лично они сделали для того, чтобы исправить это положение, не слыханное для такого крупного центра, как Рим. Персиани сам был смущён тем, что при моём внезапном приезде в Рим на месте не оказалось, кроме него, ни одного чиновника, так что он сам принял от меня курьерский пакет и расписался в дипломатическом курьерском листе. А между тем штат чиновников в посольстве был вполне достаточен.

Правда, и со стороны центральных управлений на юге России тоже ничего не делалось для надлежащего осведомления римского посольства. Даже такая элементарная вещь, как рассылка собраний узаконений и распоряжений правительства, не производилась. Поэтому естественно, что положение Гирса и Персиани было крайне затруднительным и они не могли принести ту пользу, которую во всяком государстве приносит местное дипломатическое представительство, прежде всего в области осведомления. Та жадность, с которой Персиани расспрашивал меня о юге России и Париже, и его реплики показали мне, что он абсолютно не в курсе дел белого движения.

Всё, что оставалось делать римскому посольству, — это следить за итальянской жизнью и пассивно наблюдать различные перемены. Когда я попал в Севастополь и рассказал о моём посещении Рима, о плачевном положении посольства и его отрезанности от всего русского, Татищев заметил, что виновато в этом само посольство: они, мол, получают достаточно большие средства, чтобы наладить информацию хотя бы путём периодических телеграфных запросов, а между тем римское посольство отделывалось отписками по текущим делам, и, несмотря на просьбу южнорусского дипломатического ведомства, ни в Таганрог, ни в Севастополь не поступило ни одной дипломатической депеши об отношении Италии к русскому вопросу и, в частности, о возможности итальянской помощи в вооружённой борьбе с большевиками. Все переговоры как при Деникине, так и при Врангеле велись через итальянские миссии на юге России, минуя посольство в Риме.

В то время, когда в России шла борьба не на жизнь, а на смерть, наши дипломатические чиновники за границей, лишённые твёрдого руководства и сколько-нибудь определённой политической программы, незаметно для себя превращались в обывателей. Именно такое впечатление произвело на меня посольство в Риме, лишённое в будний день всего персонала, с одним лишь поверенным в делах, заявляющим о полной отрезанности от своего правительства. Правда, Персиани несколько раз во время нашей длительной беседы вызывал швейцара-итальянца и на прекрасном итальянском языке спрашивал его, не пришёл ли кто-нибудь из чиновников, но ответ всегда был неутешительным.

Персиани рассказал мне грустную историю своей матери преклонного возраста, которая, оставшись после советской революции в Петрограде, будучи совершенно одинокой и беспомощной, умерла с голоду в буквальном смысле этого слова. Как это могло случиться, я не знаю, ибо первый год, во всяком случае, наш комитет Общества служащих Министерства иностранных дел выдавал экстренные пособия, а у Персиани в Среднеазиатском отделе, где он раньше служил, было много друзей. Разъехались ли случайно в критический момент эти друзья или мать Персиани не знала о существовании нашего комитета, работавшего в условиях известной конспирации, неясно. Персиани сравнительно недавно узнал о случившемся несчастье и во время моего приезда находился ещё под впечатлением этого известия.

Исчерпав все текущие вопросы и взаимно осведомившись о том, что нас интересовало, мы простились. Персиани, который в последний момент как-то воспрянул духом, поздравил меня с моей уверенностью в конечном торжестве над большевиками и, как бы желая увериться в этом сам, заявил, что рад существованию на юге России крепкого антибольшевистского настроения, которое постепенно исчезает в Европе и в русских заграничных колониях. Я спросил у Персиани, будет ли у него курьерская посылка в Константинополь или в Севастополь. Он взял мой адрес в отеле, заявив, что если будет, то пришлёт в отель одного из секретарей, тогда отсутствовавших. Никто, однако, не явился, хотя я уехал только на другой день. Это обстоятельство лишний раз показало мне, что такой важный политический центр, как Рим, фактически ни в какой связи с югом России не состоял и даже для вида не воспользовался редким случаем заезда туда дипломатического курьера, что было для меня особенно странным, и Нератов, которому я сообщил об отсутствии пакета из посольства в Риме, был чрезвычайно удивлён, так как в своё время, назначая Персиани советником посольства, считал его образцовым чиновником.

В Риме находился также другой дипломат по фамилии Бок. Он был в Ватикане 1-м секретарём нашей миссии при Святейшем престоле. Ранее он был назначен советником посольства в Константинополе при Нератове, но последний при всей симпатии к Боку не мог принять его в посольство из-за неблагозвучной фамилии. Дело в том, что по-турецки фамилия почтенного дипломата означает название экскрементов, и иметь советника посольства при Порте с такой фамилией было невозможно. Эта ничтожная случайность доставила Боку большие неприятности, так как он очень рассчитывал на константинопольское назначение. Само собой разумеется, я знал эту историю и счёл недипломатичным, отправляясь в Константинополь, посещать в Риме Бока.

Остаток дня я провёл в осмотре вечного города, где, к сожалению, мне пришлось пробыть так мало. На другой день я уже ехал в Таранто, пересекая южную часть Апеннинского полуострова, говоря откровенно, довольно-таки пустынную. В Таранто я сел на пароход под итальянским флагом и отправился в Константинополь через Коринфский канал. Обнаружив пропажу из моих сундуков, о чём я упоминал выше, я от души пожелал как можно скорее избавиться от нынешних правителей, которые явно не умели управлять, не обеспечивая в классической стране туристов со всего мира даже элементарной сохранности имущества. Как я узнал позже, в это же время одного из ближайших родственников генерала П.Н. Врангеля, тоже генерала и тоже барона Врангеля, также ограбили в Италии, но там случай был более серьёзным — из багажного вагона попросту исчезли все его чемоданы. Подозревали, что кража носила политический характер, так как на всех чемоданах стояло по-французски имя, привлекавшее тогда внимание коммунистов. Весьма возможно, что по своему невежеству воры предположили, что это багаж самого П.Н. Врангеля, вождя антибольшевистской армии в Крыму. Само собой разумеется, что багаж такого лица представлял первостепенный политический интерес.

На пароходе оказалась также дипломатическая компания. Там был бывший болгарский военный агент в Константинополе, который прекрасно помнил моего дядю Чарыкова, когда тот до войны служил там нашим послом. Это была моя первая встреча с болгарскими дипломатами после столь неудачной войны. Мой собеседник занимал в тот момент видное место в софийском генеральном штабе и говорил с большой горечью о русско-болгарских отношениях во время войны. Запоздалое сожаление сочеталось со страстным желанием снова найти пути сближения с Россией. Я вспоминал с ним молодых болгарских дипломатов, которых знал в Париже до войны и с которыми не раз тогда как частное лицо говорил совершенно откровенно об их отношении к России. Я видел у них непонятный для меня страх перед Россией, которая будто бы может превратить всю Болгарию в одну «Софийскую губернию». Этот роковой страх — явление чрезвычайно характерное для довоенной болгарской психологии, и мне было приятно видеть, что теперь его не было.

Я спросил болгарского дипломата об отношении болгар к гражданской войне в России и возможности их участия в ней. Естественно, ответ был отрицательным. Разоружённая Болгария не могла ни прямо, ни косвенно помогать русским антибольшевистским силам; всё, что она могла предложить, — свои симпатии. Эти симпатии, по словам моего собеседника, испытывали не только простые люди, которые всегда были русофилами и даже фанатическими поклонниками русского царя, освободившего их, но и интеллигенция, жестоко наказанная за германофильскую ориентацию во время войны. Позже, когда так много русских нашло приют в Болгарии, я мог убедиться в искренности и объективной правдивости этих слов.

Другой вид «дипломатической среды» представляла какая-то армянская дипломатическая миссия, ехавшая в свою столицу через Константинополь. Это было золотое время армянской независимости. Во главе миссии находился русский армянин, занимавший одновременно пост финансового советника при армянских посольствах в Париже, Лондоне и Вашингтоне и, кроме того, находившийся в той же должности финансового советника в центральном правительстве. По своему образованию и прежнему положению в России это был учёный-агроном с Кавказа, действительный статский советник, с умилением рассказывавший о том, как ему трижды пришлось видеть Николая II и говорить с ним во время поездок его по Кавказу. Когда я спросил, как же он исполняет свои обязанности в столь отдалённых друг от друга столицах, он ответил, что постоянно находится в разъездах.